Книга художника. Каждый день создавать «нетленку»

28.08.2026

Время на прочтение: 17 минут(ы)

Михаил Погарский — о книге художника, футуристах и разговоре с вечностью, который не отменяет ни один режим

Миша мчится по Красногорску на электросамокате. На нем легкомысленные шорты и майка с портретами внуков, которые живут в Нью-Йорке. Сейчас он искупается в речке Синичке, а потом переместится на речку с не менее милым названием Банька, чтобы там в турке приготовить свой утренний кофе на родниковой воде. Говорит, что на Баньке он будет «наблюдать подводную жизнь серебристых плотвичек и сонных лягушек. Слушать песню ветра под аккомпанемент птичьего оркестра». Он — художник и поэт, лидер направления современного искусства «Книга художника» в России. Миша пишет, рисует, клеит, строгает. Рассказывает. Сейчас легенды и мифы Красногорска оживают над тихой водой.

— Патриарх Никон всю округу здесь преобразовывал и переименовывал. Истра стала рекой Иордан. А здешняя деревня Чернево стала Назаретом, где Христос провел свои детство и юность. То есть тут была Новая Галилея. Может быть, с того времени здесь какое-то такое место силы осталось. Позже здесь была большая тусовка символистов. В усадьбе Знаменское-Губайлово. Последний владелец — математик, переводчик, промышленник. Он финансировал всякие затеи символистов.

До усадьбы на мишином самокате минуты три. Обычный барский дом, которым владел Сергей Александрович Поляков, «декадентский батька». Он учился на физмате МГУ, знал 15 языков, был совладельцем крупнейшего текстильного производства, как переводчик открыл для русского общества норвежского писателя Кнута Гамсуна, и в первый день 1900 года решил создать издательство символистов — «Скорпион». Поэты Бальмонт, Брюсов, Балтрушайтис, художник Судейкин и другие яркие персонажи начала ХХ века видели то, что видит сейчас Миша.

— Бальмонт ходил в водах Баньки, ловил это отражение Луны, заходил в плаще: «Я сейчас поймаю это отражение Луны, вытащу». Они тут сосны обнимали. Может те, который на другом берегу. Ну, символисты, символику искали. Почему именно здесь? Потому что случился Поляков.

Символистов в Красногорске больше нет, зато есть ростеховский завод, который выпускает оптические приборы, и теперь находится под санкциями. В далекие времена Миша работал там программистом, а жил тут же, в доме , построенном немецкими военнопленными — в 40-е тут был большой лагерь, где сидели тоже примечательные личности: плененный под Сталинградом фельдмаршал Паулюс и будущий Нобелевский лауреат, зоолог Конрад Лоренц. Легенды и беспилотники кружатся над Красногорском, но интересует ли Мишу реальность?

— Ты хоть знаешь, что в Красногорске сидит правительство Московской области?— Серьезно? Теперь знаю. Я мало интересуюсь политикой. Тем более мелкопоместной. Мой отец во время Второй мировой был радистом на подводной лодке. Я сделал простую книгу художника — радиограмму на свитке, 15 метров азбукой Морзе. Много раз написал простую фразу: «Занимайтесь искусством, а не войной».

Художник и книга на коленке

«Книга художника» или «артбук» (англ. artist’s book, фр. livre d’artiste). Этим занимается Михаил Погарский. Его работы находятся в лондонской галерее «Тейт», в Нью-Йорке в музее современного искусства МоМА, библиотеке Конгресса США, Институте Гетти в Калифорнии, в музее ван Аббе в Голландии, где самая большая коллекция российских книг. Еще в Эрмитаже, и в Русском музее, и ГМИИ им. Пушкина, и в Британской библиотеке. Трудно составить полный список. Так же трудно описать книгу художника как объект. Потому что она не только «про что», но и «из чего». Здесь важны не только текст и изображения, но материал. Металл, дерево, ткань, кожа. Если это бумага, то играет роль её фактура и вес, формат, шрифт, способ печати, переплёт, последовательность страниц. Это может быть гармошка, свиток, коробка.

Текст в артбуке вдруг становится изображением, изображение — текстом, а пустая страница или разрыв между страницами — частью высказывания. Книгу рассматривают, трогают, разворачивают, иногда буквально разбирают руками. Это искусство, в котором технология становится частью смысла: один и тот же текст, напечатанный на газетной бумаге или на шероховатой ручной бумаге, в обычной обложке или в коробке, будет уже двумя разными произведениями.

Как и в зин-культуре i , в книге художника все делается своими руками. Сам поход называется DIY (от английского Do It Yourself— «сделай сам»), что-то вроде кружка «Умелые руки». Таких «ручных» книг в квартире Михаила пруд-пруди. Они на стеллажах, креслах, диванах, на столе. Его квартира в Красногорске — его мастерская. Сегодня тут чисто, как в операционной.

— Ну я стараюсь прибираться. Когда я работаю — тут и опилки, веревки, обрезки, клей. Я иногда выхожу на балкон, мой глаз падает на какую-то там коробку или какую-то деревяшку, и я вижу в этой деревяшке основу для книги художника. Не всегда, но так бывает. Ну, знаешь, например, у меня была книжка «Рассветы и закаты». Тогда моя квартира выходила окнами на восток и на запад. И каждое утро я фотографировал восход солнца. Я просыпался за 5 минут по какому-то внутреннему будильнику, брал фотоаппарат с телевиком, выходил на балкон. Потом я эту фотографию печатал, и к 9 утра, когда открывались киоски, шел за газетой. Статья из этих ежедневных становилась подложкой для фотографии. В чем была суть? Каждый день в мире происходят тысячи разных событий. Падают цены на нефть, начинаются войны, меняются правительства, что-то еще. Но художника волнует события космического масштаба. Эта вся суета его не интересует. Его интересуют восходы солнца, движение облаков. То есть он человек Вселенной. Не человек Земли, а человек Вселенной. Эту книжку я делал там почти год.

Однако для Погарского все же основным является текст. Он и сам с иронией называет себя графоманом. Каждое утро до завтрака он обязательно что-то пишет — несколько стихотворных или прозаических строк, которые потом будут начертаны или напечатаны в новом артбуке.

От Блейка до футуристов

Вибрирует мобильный. Михаилу звонят из Российской государственной библиотеки (бывшей Ленинки). Там хотят купить монографию Погарского «Книга художника [×]». В ней история, философия, методы, технологии и современное состояние артбука. Это обыкновенное издание с текстом и фотографиями. Но тоже красивое. Миша не без гордости показывает светло-серую коробочку с тремя томами.

Книгу художника придумал английский поэт Уильям Блейк, он был современником Пушкина. Эстафету Блейка уже в десятых годах ХХ века подхватили русские футуристы, которые сделали книгу инструментом для своего художественного жеста. Они выпустили альманах «Садок судей» на обоях из бедных квартир. Давид Бурлюк говорит: «Под обоями у вас клопы да тараканы водились, пусть живут теперь на них молодые, юные, бодрые стихи наши». Материал стал говорить сам за себя. Это была книжица 12 на 12 сантиметров. Тираж — 300 экземпляров. Должно было быть больше, но счет в типографии футуристы не оплатили.

— Они в Питере приходили в «Башню» к Вячеславу Иванову и участникам этих поэтических сборищ по карманам плащей и пальто рассовывали свой «Садок Судей». Не просто давали в руку, а клали в карман. То есть это была тайна. Тайна. Человек приходил домой, лез в карман, и вдруг у него там книжка «Садок Судей». Это была акция. Первый пример акционизма.

Художница Наталья Гончарова на обложку книги стихов Хлебникова и Крученых «Мирсконца» наклеивает бумажный цветочек (всего 12 вариантов цветов). Это первый в истории книжный коллаж.

Ольга Розанова на обложку «Заумной гниги» приделывает пуговицу от мужских кальсон, которая пробивает женское сердечко. И это первый ассамбляж в издательском деле (еще недавно экземпляр «Заумной гниги» можно было купить за один миллион рублей на интернет-аукционе, купили).

Василий Каменский отрезает у книги уголок и появляются доселе неизвестные пятиугольные книжки. Крученых в первый раз использует резиновые штампы. Все эти, на первый взгляд, незамысловатые приемы — свежее художественное высказывание. В начале прошлого века бук-артистами становятся легендарные фигуры русского авангарда Хлебников, братья Зданевичи, Бурлюк, Крученых, Маяковский, Ларионов, Гончарова, Розанова, Каменский.

— Книга у них часто делалась сообща. Приходили в какую-то литографскую мастерскую. Художники тут же на литографском камне рисовали иллюстрации. Поэты писали стихи на корнпапире — такой шероховатой зернистой бумаге с клеевым слоем, и потом переводили на все тот же литографский камень. И тут же все это печаталось, переплеталось. То есть это был какой-то момент моментального ручного творчества. Они очень любили это.

Эта бурлящая веселая лаборатория книги художника продолжила свою работу и в эмиграции.

Какой-то Орбандаль

Теоретик и практик русского футуризма Илья Зданевич покидает Советскую Россию в 1920 году и оседает в Париже. Тот самый Зданевич, который открыл в Тифлисе Пиросмани и был главным по тканям у Коко Шанель. Его псевдоним Ильязд. В Париже он выпускает маленькими тиражами роскошные livre d’artiste — книги, в которых текст, шрифт, бумага, печать и изображения существуют на равных. Причём художников он приглашает не абы каких: Пикассо, Джакометти, Ле Корбюзье… Это книги, которые хочется не только читать, но и рассматривать, трогать, перелистывать.

— Когда Зданевич уехал в Париж, первую лекцию он прочитал о новой русской поэзии. На эту лекцию он пригласил Оноре де Бальзака и Виктора Гюго, послав им приглашения. Понятно, что они все умерли. Но он послал приглашения к их памятникам. А нерадивые почтальоны сказали — адрес некорректный — и приглашение не доставили, но он уверял, что Гюго и Бальзак все равно присутствуют, и на афишах они были обозначены. Я делал большую выставку «Зданевич. Здесь и сейчас». И я ему отвез приглашение. Положил на могилку под Парижем. Да, на видео заснято. Я сам поехал, отыскал могилу Зданевича.

1962 год. Живой Зданевич. Рядом — Альберто Джакометти, тот самый крутой швейцарский скульптор, с его знаменитыми вытянутыми, будто жизнь из них всё высосала, человеческими фигурами. Ильязд просит Джакометти сделать его портрет для новой книги. Джакометти садится, смотрит на Ильязда — и начинает рисовать. Потом ещё. И ещё. В результате получается тринадцать портретов одного Ильязда. Ильязд выбирает один — ну, всё-таки фронтиспис нужен, то есть для картинка в начале книги, перед текстом. А дальше смотрит на оставшиеся двенадцать и понимает: выбросить такое — рука не поднимается. Вот и появился Орбандаль — человек, которого никто не знает, но который почему-то чрезвычайно известен. Зданевич размышляет примерно так: хорошо, раз портретов двенадцать — значит, будет книга из двенадцати портретов. Но поскольку «Двенадцать портретов известного Ильязда» звучит несколько нескромно, главный герой получает новое имя — Орбандаль. И вот уже есть книга «12 портретов известного Орбандаля». Текста почти нет: один титульный лист и двенадцать портретов, где Джакометти двенадцать раз заново смотрит на человека. В общем, классический случай: если у тебя осталось двенадцать лишних портретов — не выбрасывай. Сделай из них шедевр.

И все-таки, откуда появился этот Орбандаль? Слово, которые без 100 граммов не выговоришь. Есть книга 1662 года «Славный Орбандаль, или Древняя и современная история города Шалон-сюр-Сон» — это труд 1662 года о французском Шалоне, написанный священником и историком Леонардом Берто. Да, «Orbandale» связано с французским orbe — «сфера», как орбита. Так художник превратил город в человека, эскизы в книгу, подтвердив закон сохранения прекрасного: «Ничего не пропадёт — всё станет книгой».

Несколько лет назад экземпляр «12 портретов известного Орбандаля» был приобретен российским предпринимателем и меценатом Андреем Чеглаковым за 100 тысяч долларов.

КАК СТАТЬ БУК-АРТИСТОМ И КОМУ ЭТО НУЖНО?

Сегодня в России книгой художника занимаются около 300 человек, около 70 работают активно. Тиражи — от одной до десятков книг, может быть сотня. Можно ли стать успешным, работая «на коленке»? Коллекционеры и музеи покупают артбук за 300-350 тысяч рублей. Но есть ли у книги художника массовая аудитория?

— Кажется, тоска по бумажной книге у человека все-таки есть. Посмотрим на стандартное издательство. Я недавно был в Томске, и там выступал директор издательства Tatlin. Это вплотную и приближается к книге художника.. Они делают какие-то меховые обложки, чтобы человек взял и погладил эту книжку. Это не просто передача информации, это синтез. Книга художника – это всегда синтез. Синтез слова и образа. В принципе, там могут работать все шесть органов. Пять органов чувств плюс интеллект. Такой формат 6D.

О глобальном синтезе искусств мечтали многие. Великий русский художник Василий Кандинский в 1912 году придумал экспериментальную сценическую композицию «Желтый звук», где соединялось, музыка, цвет, пластика. Композитор Скрябин, автор цветомузыкальной поэмы «Прометей» хотел организовать грандиозное действо — симфонию звуков, красок, запахов, движений, звучащей архитектуры. Это должно было называться «Мистерией», где играли бы тысячи музыкантов, а слушателями было бы всё население Земли.

— Он хотел поднять планету на новый культурный уровень. Ни много, ни мало. На новый энергетический слой. И для такого тотального синтеза сегодня, с одной стороны, куча возможностей, благодаря интернету, цифре. С другой стороны, это всё равно достаточно сложно организационно сделать. А вот книга художника позволяет делать этот синтез у себя на кухне. Исследование самого себя. Я часто не знаю, чем оно кончится, не знаю, чем закончится эта книга.

Путь самого Погарского к книге художника был, кривоватым, но задорным. Михаил родился в Муроме. Он и сейчас там часто бывает, говорит о нем с неизменной теплотой.

— Старейшие города Руси: Киев, Великий Новгород, Муром. Помнишь, у Высоцкого? «В заповедных и дремучих страшных муромских лесах». И Илья Муромец оттуда, из села Карачарово, где лежал там на печи, и потом пошел печенегов бить и прочих ворогов. Прекрасная архитектура, сады, Ока, на которую мы с отцом каждые выходные ходили на рыбалку с ночевкой. Дом у нас был старый, купеческий, где половина дома изначально была запланирована, как театр. Там мы с тетушкой рассказывали друг другу истории.

Воображение увлекло Михаила из исторического прошлого в светлое будущее. Он захотел стать космонавтом, и в 16 лет поехал поступать в Казахстан, в летное училище города Актюбинска, откуда по слухам «отбирали в Юриев Гагариных». На экзаменах он благополучно получил двойку по математике и вернулся в Муром. Тогда еще не было книг художника и электронных источников. Он просто прочел в газете о дополнительном наборе на мехмат МГУ. Дай Бог всем таких тетушек, которые дают неудачливому математику 20 рублей на дорогу до Москвы. И Миша поступил. Сегодня многие подростки не оценивают прелести студенческой жизни. Зачем? Если можно сразу зарабатывать деньги. Михаил оценил.

— Там было очень круто. Общежитие в главном здании на Воробьевых горах. Одно время я жил в башне. Это 23-й этаж. Часы над тобой бьют. Ребята со всей страны и со всего мира там были. И вьетнамцы, и арабы. Я получал стипендию и все пять лет здесь же работал дворником за 70 рублей. После стройотряда у меня тысяча рублей на кармане было. Я был буржуином таким. И уже тогда я много занимался поэзией, и какими-то философскими поисками. Я помню, мне как-то принесли на одну ночь какой-то там пятый экземпляр под копирку отпечатанных писем отца Павла Флоренского. И вот я всю ночь этот еле видимый шрифт читал, потому что надо было утром отдать. Сейчас вон это в интернете ткни, этих писем там навалом. Ну, чего-то я их сегодня особо и не читаю, понимаешь? А вот эта закрытость информации, она провоцировала — сегодня есть, а завтра нет.

Тогда он с удовольствием читал Монтеня и Флоренского, сейчас Ницше («не со всем согласен, но это красиво») и утопии Сирано де Бержерака. Погарский защитил кандидатскую, исследовал свойства бамбука — заумь какая-то, связанная с теннисными ракетками и рыбными удилищами. Но судьба или воля снова привели его в Муром. К своему однокласснику и книге художника. Сейчас Евгений Стрелков — художник, куратор, издатель в Нижнем Новгороде. Удивительное было рядом.

— Это был такой худенький ботаник, очкарик, которого, как новичка в муромской школе сильно гнобили, Но я тогда имел какой-то такой авторитет, я его взял под свою опеку, он мне очень нравился, потому что у него дома было много книжек, у меня дома было мало книжек. Я в библиотеке все 14 томов Джека Лондона в сиреневой обложке прочитал. И еще у Жени был домашний маленький бильярд, и он рисовал хорошо — это все меня подкупило. Когда мы поступили в институты в разных городах, мы переписывались: у меня целая пачка его писем лежит, вот таких шариковой ручкой написанных, с какими-то юношескими философскими размышлениями об эстетике. И тогда в 90-е годы пришла такая идея — издавать этот литературный альманах.

Название было придумано — «Дирижабль». Слоган из Оскара Уайльда — «неспешно двигаясь в струях прозрачного воздуха». Авторы? Мало ли амбициозных, или не очень, художников и поэтов в России? Или даже не поэтов — журналистов, которых можно не выпускать из комнаты в Нижнем Новгороде, пока они не напишут стихотворение или эссе? Но нужны были небожители. Миша и Женя потратили 55 копеек, чтобы это сделать. За 40 копеек в справочном бюро нашли адрес главы российского ПЕН-центра и выдающегося писателя Андрея Битова, потом за 15 копеек в телефоне-автомате набрали его телефон, и Андрей Георгиевич их принял.

— Какой-то чел в прямом смысле с улицы звонит, и он говорит — ну, вот вы знаете, я так занят, очень занят… Ну, будь вы какой-нибудь журнал «Юность» или «Огонёк», я бы вас, честно говоря, послал, но вы какие-то такие наивные, я не могу этого сделать, приезжайте, и мы к нему приехали. Взяли интервью на 6 часов. У нас был диктофон, который мы вязли в аренду. У нас был с собой коньяк, но Битов пил свою водку и курил неизменные папиросы.

Андрей Битов дал двум юношам рекомендательное письмо великому режиссеру и художнику Резо Габриадзе, а тот посоветовал их известному художнику Леониду Тишкову, где Погарский и увидел коллекцию российских и европейских книг художника. Альманах «Дирижабль» получил известных авторов, а Михаил — направление жизни. Пару лет спустя он уже вез свою книгу художника в Прагу. Она называлась «Окно на Север».

— Оно было в выставочном футляре, такое большое окно, и в нем такая маленькая книжечка. Мы в аэропорт приезжаем. Я с окном в сумке, и таможенник спрашивает, а что это у вас? — Окно. — Какое окно? — В Европу. — Вы шутите? — Нет. — Это произведение искусства? — Нет, это окно. — У вас есть разрешение на вывоз? — Что? — На вывоз окна? Окна нельзя вывозить. Покажите, откройте окно. У таможенника начинается когнитивный диссонанс, какой-то сумасшедший едет с окном. Но выпустили.

Вне политики. Стихи после Освенцима

У Михаила Погарского есть большой проект — «Оммажи» i , своего рода посвящения великим. Их 50, и там нет ни одного современника. Орфические (поэтические) шахматы — это дань Александру Блоку. У каждой фигуры на груди строка из поэмы Блока «Двенадцать» И когда происходит розыгрыш партии, фактически восстанавливается фрагмент поэмы, ходит красный — «Чёрный вечер. Белый снег. Ветер, ветер! На ногах не стоит человек». Но никакой отсылки к настоящему.

— Я считаю, что живым людям нельзя ставить памятники. Нельзя выпускать медали с ныне здравствующими людьми, нельзя называть улицы ныне здравствующих людей. Возможно это моя вкусовщина. Мне кажется, это эстетически и этически неверно. Знаешь, мне очень близка идея любимого мною Мераба Мамардашвили, Который сказал «даже если бы я знал, что завтра будет конец света, я бы все равно пошел и посадил дерево». Вот мне это очень близко. Даже если я буду знать, что завтра будет конец света, я буду делать свою книжку и буду писать свое стихотворение. Как можно писать стихи после Освенцима? Или в Освенциме? Если не писать стихи после Освенцима, то зачем вообще жить?

Как-то раз Миша был в редакции, где делали радио, статьи, мультимедиа — в общем суетились. Он спросил «Чем вы тут занимаетесь?». «Нетленку делаем».

— Делать «нетленку» каждый день — важная штука. Работать на вечность. Ни один тиран не может отнять у меня Сирано де Бержерака, Платона или Сократа. Даниил Андреев, когда сидел в тюрьме, писал свою знаменитую «Розу мира». Они написали там вместе с коллегами чудесную книгу «Новейший Плутарх». Репрессированные, в тюрьме, они всё равно продолжали работать с вечностью, работать с некими такими элементами, которые никакие режимы не могут подавлять. Когда я беседую с вечностью, меня вообще не волнуют никакие запреты.

Загорелый, поджарый, бодрый Михаил Погарский, что называется «на позитиве». Он вернулся из детского лагеря в Хакасии. Книга художника, ленд-арт, атмосфера созидания — там было все. Он разбрасывает зерна книги художника везде, не задумываясь, куда они упадут.

— Это были дети от 8 до 15 лет. У всех светлые глаза, всем интересно творчество, все пытаются рассуждать, философствовать. Мы там много чего делали. В том числе «Вертушку смыслов» И там такие амулетики-палочки свисали на ниточках. И вот один амулетик упал. Думаю, завтра я подойду и привяжу. Я прихожу на завтра, а он привязан уже. Ребенок проходил, увидел, что амулетик упал, поднял его и привязал. Это невероятно сложная история для ребенка — заметить, что он упал, поднять, привязать. Для художника это несложно, а для ребенка это очень большая операция.

— Вообще весь мир держится на очень и очень тонком слое — два, три процента творчески мыслящих людей. Их нужно учить творить, мыслить, рассуждать. Как Сократ заставлял учеников мыслить, спорить, критически думать обо всех вопросах. Вот этому надо учить. Критическому, творческому мышлению. Все остальное можно найти в интернете.