Дочери солнца

Время на прочтение: 19 минут(ы)

Истории кавказских женщин, которые через татуировки пытаются примирить идентичность, свободу и происхождение 

Автор: Фариза Дударова

Татуировки на кавказских женщинах — особенно живущих в регионах с преобладающим мусульманским населением — до сих пор считаются запретной темой. На улицах северокавказских городов девушек с наколками почти не видно, а если спросить местных, есть ли среди их знакомых такие, большинство уверенно ответит: «Конечно, нет!»

При этом традиция женских татуировок на Кавказе существовала столетиями. На рубеже XX и XXI веков дагестанский исследователь Габиб Исмаилов ездил по горным селам и собирал истории пожилых женщин с наколками. Он фиксировал сотни символов, которые были выбиты на их телах: точки, кресты, орнаменты. Сегодня же, несмотря на убежденность местных жителей, что татуированных женщин среди них нет, девушки все чаще набивают узоры для того, чтобы почувствовать контроль над собственным телом. 

Журналистка из Северного Кавказа Фариза Дударова поговорила с местными девушками о том, почему они решили набить татуировки, зная, что это может обернуться конфликтами с семьей и обществом, и с помощью исследования антрополога Габиба Исмаилова попыталась разобраться, какое значение татуировки исторически имели на Кавказе. 

Совместная публикация «Поля зрения» и издания «Весь Кавказ»   

Татуировка бабушки

— О первой татуировке я задумалась лет в семь, когда увидела рисунки на руках моей уже очень старой бабушки. Она рассказала, как они с подругами собирались и набивали друг другу цветы, узоры и символы. Идея сделать татуировку росла вместе со мной, — рассказывает блогерка из Дагестана Лилу Рами.

Родители Лилу развелись, когда она была подростком. После этого, говорит девушка, жизнь в Дагестане для них с матерью стала проще. Мама брала ее с собой в Русский драматический театр им. Горького, чтобы она помогала ей рисовать задники для спектаклей и штамповать афиши. Лето Лилу обычно проводила у бабушки в горах: купалась с подругами в речке, ходила в походы, собирала травы и делала поделки из дерева. 

К концу школы она решила уехать учиться в Москву. Говорит, что в Махачкале выбор казался очень ограниченным — «худграф или замужество». Поэтому, получив в 2005 году аттестат, сразу же перебралась вместе с матерью к родственникам в столицу. Там Лилу поступила в университет печати и устроилась работать верстальщицей в журнал о футболе.

— Мама меня не контролировала и даже наоборот — пыталась вытолкнуть в мир, уговаривая погулять, сходить с кем-нибудь в кино и не запираться дома, — рассказывает девушка. 

Свое желание набить татуировки от матери Лилу тоже не скрывала, но дала ей обещание: ничего — до 18 лет. Потом этот договор превратился в «ничего до 21-го года». 

— Мама переживала, что я не выйду замуж и не найду работу, хотя я уже работала и была в отношениях. К 23 годам, когда я вышла замуж, проблема отпала сама собой, мама просто приняла меня и даже стала заступаться, когда ко мне приставали в публичных местах. Говорила, что родила меня такой.

По словам Лилу, татуировки стали для нее своего рода оберегом — «от чужой глупости и собственной лени». Они не позволяли ей работать плохо или бездельничать, чтобы не появилось повода вернуться в республику или зависеть от кого-то, кто будет решать, как она должна выглядеть. 

Чтобы отдать дань бабушке и своему происхождению, Лилу вытатуировала национальные орнаменты на кистях рук. Сейчас девушка, как и хотела, забила руки до плеч, сделала «рукава». Говорит, ее внешний вид вписывается в ее деятельность: она арт-директорка и блогерка. В своих социальных сетях Лилу рассказывает в том числе про права женщин на Северном Кавказе. 

Хейт из-за выбора темы постов или внешнего вида стал для Лилу привычным фоном. 

— Больше десяти лет веду соцсети, и каждый раз, когда смею заявить, что я дагестанка, на меня льется тонна проклятий и самых разных грязных слов от очень «религиозных» людей. За редким исключением: попадаются люди, которые пишут что-то доброе, советуют покаяться и «вернуться к вере». Но моя семья никогда не была религиозной, я никогда не считала себя мусульманкой и не жила по канонам религии, — говорит Лилу. — У нас в принципе сложно принимают людей с любыми отличиями. Что говорить, если в республике до сих пор запрещается некоторая музыка, одежда и даже за яркий цвет волос могут захейтить. Чтобы вы понимали: когда мне было 12–13 лет, мы с мамой покрасили дома стены в ярко-синий цвет и развесили картины. Позже добрые люди мне донесли, что моя мама, художница, считается городской сумасшедшей. 

В августе прошлого года девушка рассказала в Инстаграме, что ее бабушка с татуировкой не была исключением, и дагестанские женщины веками набивали на коже замысловатые узоры. В качестве подтверждения она опубликовала фотографии пожилых дагестанок. 

Как школьный учитель начал исследовать татуировки горянок

Фотографии, которые разместила Лилу на своей странице, сделал дагестанский исследователь Габиб Исмаилов. Его жизнь заслуживает отдельного рассказа. Он родился в Акушинском районе в горах Дагестана и много лет работал там школьным учителем русского языка и литературы. По воспоминаниям самого Исмаилова, в детстве он зачитывался Майн Ридом и Жюлем Верном, мечтал о путешествиях и открытиях. Однако судьба распорядилась иначе: семья, работа в школе, тихая жизнь в горах.

Все изменилось в начале 1990-х годов, когда в село Гапшима, где жил Исмаилов, приехал исследователь из Оксфорда Роберт Ченсинер. Он изучал редкие вышивки в Кайтагском районе Дагестана и искал людей, которые могли бы помочь ему с работой. В семье Исмаилова как раз нашелся человек, который мог общаться с иностранцем: его жена преподавала французский язык, которым владел и Ченсинер. Несколько недель совместной работы изменили жизнь.

«Мы пришли к нашей теме [о татуировках у горянок] окольным путем. В 1992 году Габиб и его жена, учительница Патимат показывали мне село Гапшима, когда мы изучали кайтагские вышивки. Мы беседовали с несколькими пожилыми женщинами, пытаясь узнать, помнят ли они, как вышивали их матери и бабушки. Случайно заметили, что у нескольких пожилых женщин на предплечьях были темно-синие татуировки. Габиб оживился, увидев мой явный интерес», — вспоминал Роберт Ченсинер в их общем труде «Tattooed mountain women and spoon boxes of Dagestan».

Жена и дочери Исмаилова со временем стали специалистками по кайтагской вышивке, а сам он занялся темой, о которой почти никто не писал, — рисунками на коже горских женщин. Впрочем, изображения на теле были ему знакомы с детства: у его матери, Аминат Алиевой, на предплечье были выбиты две точки, заключенные в круг. 

«В селении Гапшима Акушинского района в 20–30 годы XX века отмечался праздник “Шин даркьес”, буквально — “Делать воду”. В начале весны сельчане приводили в порядок водоёмы и родники в горах перед выпасом общественного скота. К концу дня начиналось всеобщее веселье с джигитовкой i (исторически — искусство верховой езды у народов Кавказа, Средней Азии и казаков, также вид конного спорта и цирковое искусство, заключающееся в выполнении сложных гимнастических и акробатических трюков на скачущей во весь опор лошади) и стрельбой. Естественно, праздник не обходился без вездесущих свах. На таком празднике была помолвлена и моя мать», — вспоминал Габиб Исмаилов. Сваха в этот тот же день наколола на предплечье матери татуировку. Она означала «Помолвлена». 

Предмет исследования Исмаилова многим казался абсурдным: одни не верили, что у дагестанских женщин вообще могут быть наколки, другие удивлялись, как мужчина может расспрашивать женщин о чем-то настолько сокровенном. Горянки действительно редко соглашались рассказывать, а уж тем более показывать свои татуировки. Фотографировать их было еще труднее. Сам Исмаилов вспоминал, что иногда женщины говорили ему: если он их сфотографирует, то «укоротит жизнь на несколько лет».

Доверие приходилось нарабатывать годами. Исмаилов не работал в одной точке: с 1991 по 2007 он ездил по горным селам Дагестана, опросил сотни женщин. Во многом ему помогало то, что он был «своим» для местных жителей. Пожилые женщины начали рассказывать о значении знаков, о том, как делали татуировки в молодости и зачем они были нужны. Иногда такие разговоры были рискованными — в горных селах обсуждение тела и интимных вещей с чужим мужчиной могло вызвать серьезные конфликты.

«Он проявил смелость, не проигнорировав сексуальные аспекты этих татуировок, несмотря на традиционное табу в Дагестане», — хвалил коллегу Роберт Ченсинер.

Из исследования Исмаилова, которое длилось несколько лет, постепенно сложилась картина почти забытой традиции. Спустя годы его работа получила продолжение: в 2024 году его книгу переиздала художница из Дагестана Арина Ломакина. «Эта книга давно сопровождала меня: я читала её, переосмысляла, нашла в ней вдохновение для эскизов своих татуировок . Это был этап принятия, что я могу использовать дагестанское культурное наследие в своём творчестве», — рассказывала она. 

Обереги на коже

В дагестанском селе Каякент Исмаилов сфотографировал 80-летнюю кумычку по имени Ажха. На ее ногах были вытатуированы птичьи лапы. Считалось, что такой знак делает ноги «легкими, как у птицы». Похожие рисунки он обнаружил еще у двух других жительниц этого района. 

Почти у каждого знака на телах женщин было свое значение — иногда магическое, иногда практическое. Старый житель аула Танты по имени Магомед показывал исследователю две крупные точки на большом пальце правой руки. По его словам, эти знаки сделала ему мать, когда он был ребенком: мальчик часто болел, и татуировка должна была защитить его от сглаза. Это был единственный мужчина с наколкой, которого Габиб Исмаилов нашел в дагестанских горных селах. 

В большинстве случаев татуировали девочек. Считалось, что это своего рода инициация, переход во взрослую жизнь. Набивали рисунки, как правило, замужние женщины, у которых уже были собственные наколки. В некоторых семьях решение принимала старшая женщина рода. Она могла посоветовать или даже потребовать, чтобы девушка набила татуировку.

Бывало, что девушки делали татуировки сами. Например, подруги прокалывали кожу друг другу, смешивали выступившую кровь и вводили ее под кожу вместе с краской. С этого момента они становились ритуальными сестрами. Сама процедура была, конечно, болезненной. Чаще всего использовали две или три швейные иглы, связанные вместе. Их окунали в краску, затем снова и снова прокалывали кожу. После этого рисунок оставался на теле на всю жизнь. Кожа разбухала, могла болеть несколько дней, иногда у девушек поднималась температура. Но именно пережитая боль, вспоминали женщины в разговорах с исследователем, делала татуировку предметом гордости.

Краску для татуировок готовили из того, что было под рукой. В некоторых селах — из сажи или золы, смешанной с водой. В ауле Гапшима использовали сок небольших темных ягод, которые местные жители называли «кошачьими грушами». Обычно они росли на кустах на кладбище. Их собирали осенью, давили и получали густой фиолетовый сок, который давал на коже темно-синий или почти черный цвет.

Татуировки нередко становились частью повседневной защиты. В некоторых селах считалось, что злые духи могут принимать облик животных или родственников. Люди верили, что знаки на теле помогают от них защититься. Поэтому, например, когда женщинам нужно было ночью выйти за пределы аула — за водой или дровами — чаще шли те, у кого на теле были наколки.

В селе Гапшима Исмаилов зафиксировал символ перекрещенных рук. Его можно было увидеть не только на коже женщин, но и вырезанным на стенах домов или, например, на деревянных плугах. Жители объясняли, что этот знак не позволяет злым духам проникнуть в дом или в человека.

У 92-летней Сайгибат Магомедовой на бедре была татуировка, напоминающая фаллический символ. Когда исследователь спросил о ее значении, она ответила неожиданно: «Чтобы злой дух после моей смерти не украл мои кости из могилы».

Некоторые рисунки имели более конкретный смысл. Например, на груди женщины иногда изображали маленькие человеческие фигурки. Старые жительницы говорили, что такой знак делали те, кто хотел иметь детей. Считалось, что изображение младенца на теле поможет забеременеть. 

Также татуировки могли быть знаком принадлежности к определенной группе. В разных районах Дагестана были популярны разные мотивы. В Акшинском районе чаще встречались антропоморфные фигуры и точки, в Агульском — изображения животных, в Кулийском — астральные символы. В Гапшиме женщины после нанесения татуировок называли себя амазонками. 

Наиболее распространенным рисунком были точки. Например, небольшая точка между бровями должна была защищать от сглаза. В книге Исмаилова описана история, связанная с подобным изображением: в лакском селе Верхний Катрух девочка тяжело заболела, мулла сказал ее матери Кистаман, что нужно немедленно набить точку на переносице. Женщина отвела дочь к подруге-татуировщице Муслимат Керимовой, но девочка плакала так сильно, что та отказалась. Вскоре она упала с лестницы и умерла. Мать объявила татуировщицу врагом и до самой смерти не разговаривала с ней.

Иногда точки складывались в сложные узоры. Кхамис, женщина из села Харшли, показывала на руке восемь точек, выстроенных в ряд, и говорила: «Это моя дорога». Другая называла похожий рисунок «звездным мостом» и, объясняя его значение, показывала рукой на небо, в сторону Млечного Пути. 

Помимо точек, часто встречались кресты, звезды и изображения растений. В селах Акшинского района особенно популярным был мотив «древа жизни». Такие татуировки наносили на руки, ступни и грудь. Исследователи связывали этот знак с древним культом деревьев: считалось, что в их кронах живут духи.

«Наши далекие предки считали себя детьми Матери-Природы. Они читали ее настроения, поклонялись тому величию, которое могли в ней увидеть, ее знакам и символам. Она освобождала их от мучительных вопросов, на которые не существовало ответов. И всякий раз, когда человек искал у нее помощи, ее умиротворяли поклонением и жертвоприношениями. Все в природе было священным, а важнейшими божествами были Великие Небеса: Солнце, Луна и Звезды», — писал Исмаилов. 

«Сейчас возьму нож и вырежу это»

Как и дагестанские женщины в прошлые века, 27-летняя ингушка Хадижа*, решив сделать свою первую татуировку, обратилась к природному образу. 

Хадижа родилась и выросла вне Ингушетии, в среде, где большинство людей были русскими. С детства она жила между двумя мирами. Отец девушки старался оградить ее от «чуждой» культуры, но многие вещи все равно вошли в повседневную жизнь: например, празднование Пасхи с куличами и крашеными яйцами. 

Уже в подростковом возрасте Хадижа с семьей вернулась в Ингушетию. Там она прожила пять лет. Окончила школу, поступила в местный университет и «сполна погрузилась в атмосферу тотальных запретов»: 

— Когда я жила в Ингушетии, я искренне не понимала, почему не могу позволить себе элементарно носить любимые джинсы или кататься на любимом велосипеде. Я жила в полном убеждении, что единственное, что может позволить себе ингушская девушка, — это безропотно слушать старших и подчиняться мужчинам. 

Подчинялась Хадижа не во всем. Она сделала короткую стрижку — в регионе, где длинные волосы считаются важным атрибутом женщины. В этом девушка находила «отдушину» и способ показать окружающим, что она «сама вправе распоряжаться собственным телом».

В 20 лет Хадижа поступила в московский университет. В свой день рождения, «ведомая юношеским бунтарством», она решила сделать татуировку — «Маьлха йоI», что в переводе с ингушского означает «Дочь солнца». Говорит, что так пыталась примирить две части личности: одну — связанную с родиной, уважением к традициям, исторической памяти и собственному происхождению, и другую — «стремящуюся к свободе, эмансипации и борьбе с патриархальными пережитками». 

— За всем этим фасадом из красивых слов, как я позднее поняла, скрывалась тотальная неуверенность в себе, неразрешенный внутренний конфликт. Татуировка была для меня способом «скрыть» дефекты, «закопать» все те физические и душевные недостатки, что причиняли мне дискомфорт большую часть жизни, — рефлексирует Хадижа.

Когда отец — человек вспыльчивый и эмоциональный — увидел наколку, его первой реакцией были слова: «Сейчас возьму нож и вырежу это». В тот момент Хадижа подумала, что жизнь закончена. Она не знала, чего ожидать от отца — казалось, он способен на что угодно. 

— Но он пришел к одному из мудрейших решений в своей жизни — просто принял меня. Так же, как принимал и до этого: с моими короткими волосами, моими экспериментами в одежде. И за это я безмерно ему благодарна. 

Хадижа была уверена, что надпись, набитая жирным шрифтом Times New Roman прямо над сердцем, останется с ней на всю жизнь. Но сейчас девушка сводит татуировку лазером. Говорит: поняла, что ее тело прекрасно, ему не нужны дополнительные «украшательства», и она — «Маьлха йоI» без каких‑либо указателей на коже. 

— Это внутри меня и никуда от меня не денется. Никакой лазер не сотрет мою историю, мою национальную идентичность. 

«Душа человека не знает оков»

Как и Хадижа, в какой-то момент начала сводить татуировки чеченка Заира*. Но для нее этот процесс был связан прежде всего с давлением со стороны родственников. Семья Заиры жила в Чечне, пока девочке не исполнилось восемь лет. В это время шла Первая российско-чеченская война, и из-за нее семья бежала в Европу.

— Мои родители и раньше были очень традиционными i (соблюдали именно чеченские традиции и адаты, то есть своды обычаев, традиций и неписаных правил поведения, они не всегда связаны с исламом непосредственно) , но через несколько лет в Европе, как и многие иммигранты, стали еще и более религиозными. У меня никогда не было права решать, что делать с моим телом, и я жила в очень ограничивающей семье, — вспоминает Заира. 

С ее слов, в семье к ней применяли и физическое, и психологическое насилие, жизнь была строго ограничена: разрешалось ходить в школу и сразу возвращаться домой. После учебы для нее предполагался только один следующий шаг — замужество. Несколько лет ей удавалось этого избегать, но со временем выбор стал очевидным: либо выйти замуж, либо уйти из дома. 

Заира не была религиозной и не представляла для себя брака с чеченцем-мусульманином. Она хотела путешествовать, учиться и просто жить иначе. Она начала искать способ уехать. Нашла в интернете организацию, которая помогает девушкам, оказавшимся под угрозой принудительного брака. Чтобы иметь возможность выходить в сеть, подделала школьное расписание — добавляла к нему лишние часы и говорила родителям, что задерживается на занятиях, а сама шла в библиотеку, где был доступ в интернет. Позже старший брат, выросший в той же среде и поддерживавший ее, дал ей смартфон, который она могла прятать от родителей: ее основной телефон они регулярно проверяли. Через него она поддерживала связь с организацией, помогающей женщинам. В какой-то момент ей удалось убедить родителей отпустить ее из дома — для этого она подделала письмо, будто бы ее вызывают в центр занятости. 

Так девушка сбежала. 

Первое, что она сделала после побега — побрила голову налысо и набила татуировку, цитату писательницы, феминистки Вирджинии Вулф: «I am rooted but I flow» i буквально эту фразу можно перевести так: «Я близка к корням, но я в потоке» — это образ идентичности, которая одновременно имеет корни, но не застывает и меняется, как поток) . «Немного кринжово, знаю, но мне было 19, окей!» — говорит девушка.

Потом появилась еще одна наколка — чеченская башня.

— Эту башню нарисовал мой отец. Когда я ушла из дома, татуировка была способом как будто взять его с собой. Она напоминала мне о том, как он гордился своим происхождением. И это было тем, что нас с ним объединяло, — объясняет девушка.

Спустя несколько лет Заира вернулась к родным из-за смерти близкого родственника. Ее братьев и сестер рисунки на теле девушки не беспокоили, от отца она их скрывала, а мать все время просила их свести. Чтобы сохранить отношения, Заира согласилась.

— Татуировки определенно были способом вернуть себе право на тело, — объясняет девушка. — Когда я начала их удалять, то плакала после сеансов. Не из-за боли, мне казалось, что я лишаю себя автономии. Почти все мои татуировки были отсылками к семье и к тому, откуда я родом. 

Сейчас, после лазерного сведения, наколки стали бледнее, но сводить их дальше Заира передумала. Говорит: со временем поняла, что отказываться от того, что тебе важно, необязательно. Отношения с семьей при этом наладились. В мае у девушки запись в тату-салон.

Похожую историю рассказывает и ингушка Мадина*. Свои первые татуировки она сделала в 18–19 лет. Это были «партаки», их набила знакомая, которая тогда только училась работать в технике хендпоук i (техника нанесения татуировки вручную иглой без использования машинки, мастер вводит краску под кожу точечным методом, создавая уникальный, часто минималистичный рисунок) .

— Основная интенция была отвоевать право на свое тело, право выбирать, как выглядеть и жить в целом. Одна из моих татуировок — полноценный стейтмент относительно свободы, — говорит Мадина. 

Речь про надпись «Вы распинаете свободу, но душа человека не знает оков», она набита на руке. Эту фразу в 1976 году художники-диссиденты Юлий Рыбаков и Олег Волков написали на стене Петропавловской крепости в Ленинграде в знак протеста против преследования художников, писателей и поэтов. Существует легенда, что сотрудники КГБ сначала пытались прикрыть надпись крышками от гробов (недалеко находилось похоронное бюро) и лишь затем закрасили краской. Волков получил за акцию семь лет лишения свободы, Рыбаков провел в заключении шесть лет. 

— Я осознавала, что татуировки могут негативно повлиять на мою жизнь, если родители узнают о них и если я буду их показывать. Мне было все равно: когда я их набивала, то рассчитывала, что со временем отвоюю свою независимость. Так в итоге и получилось. 

Родители узнали о наколках не сразу и от других людей. К тому моменту Мадина уже жила отдельно, отношения с семьей были напряженными, поэтому об их первой реакции она даже не знает. Позже, когда они начали общаться снова, мать просила свести татуировки, но девушка отказалась. Спустя годы отношения в семье стали спокойнее. Родители по-прежнему не одобряют наколки, но уже просто принимают их наличие как факт. 

— Я до недавнего времени вообще редко появлялась в Ингушетии. Когда приезжала, открыто татуировки не показывала. Лишь однажды гуляла по Магасу в футболке, но не помню, чтобы была какая-то реакция — скорее всего, меня просто приняли за туристку. При этом я не переживаю, если их кто-то заметит. Моя семья о них знает, а то, как отреагируют остальные, мне безразлично, — говорит Мадина. 

---

«Думаю, женщинам с тату в наше время в Дагестане постоянно приходится ощущать на себе не только любопытные, удивленные, вопросительные, но и осуждающие взгляды. Делать или не делать татуировку? Любой знак-символ на одежде или теле определенным образом воздействует на его носителя. Каждый человек должен преодолеть психологический барьер, прежде чем решиться татуировать свое тело. Если татуировка сделана с полным пониманием сути и назначения, тогда она становится визитной карточкой личности, закрепляя за человеком определенный образ», — говорил в одном из интервью Габиб Исмаилов.

Он успел зафиксировать больше полутора тысяч рисунков на коже горянок. Большинство их владелиц давно умерли, вместе с ними почти исчезла традиция. Но сами татуировки никуда не делись, только теперь за ними стоят другие истории. 

* имена изменены по просьбе героинь