Нахлебники
Как жители поморского села отмечают свой главный праздник и что думают о зависимости от властей
Автор: Владимир Севриновский. Фото автора
Восьмиконечный обетный крест плыл по реке Мезени в сторону Белого моря. Буквы, покрывавшие его деревянное тело, захлестывала вода. 1920-е в России были плохим временем для христианской веры. Но этот крест не сбросили в воду большевики. Его поставил в крохотном селе Кысса местный рыбак — должно быть, в благодарность за спасение. Половодье подмыло берег, река приняла крест и несла более двухсот километров, пока его не выловили жители села Дорогорское. Крест поставили, как говорят местные, «на угоре» — на высоком берегу возле недавно срубленного дома крестьянина Михаила Мылюева. Век спустя хозяйка этого дома Надежда Быкова, отправляясь сдавать в клинику анализы перед химиотерапией, вешает на крест полотенце. Она уверена, что благодаря этому еще жива.
Надежда
Рак иссушил Надежду, сделал ее тело маленьким и легким — за время болезни она потеряла 25 килограммов. Светлые глаза на изможденном лице кажутся огромными. В них проскакивают искорки смеха, из-за чего 62-летняя Быкова выглядит совсем девчонкой. На ней потертая белая футболка с красной надписью «Россия» — подарок сына, военного моряка.
Надежда ни минуты не сидит без дела — хлопочет на огороде, вяжет, а главное — ежегодно приводит в порядок старый дом, которому уже 102 года. Его строили на совесть из хонги — высушенной на корню сосны. Такая должна стоять долго, но не вечно. В прошлом году пришлось менять три больших бревна у самого основания — сгнили, не выдержали. Надежда и ее молчаливый глуховатый муж, которого она зовет «папа Леша», справились. Правда, на половину просторного дома семья махнула рукой — к чему она, свою бы комнату протопить.
— Сын говорит: вы зачем ремонтируете? Мы с сестрой сюда не поедем, — огорчается Надежда. — А я говорю: Сережа, мы, может, еще лет 20 протянем. Нам что, жить в покосившемся доме?
Переезжать в Архангельск она не хочет — душа не лежит. Городов насмотрелась в молодости, когда, по ее словам, семь лет отработала в Москве связистом в Генеральном штабе, куда попала по распределению после техникума. На родину вернулась по необходимости — надо было заботиться о сестре, у которой повесился муж. И все же о Генштабе вспоминает без сожаления: «Куда солдата ни целуй, у него везде жопа».
Надежда повидала мир, ездила по спортивной линии в Венгрию, в Финляндию. С папой Лешей, тоже связистом, она познакомилась в 1991 году на охоте. Мезенские мужики во время привала палили на меткость по бутылкам, и она напросилась с ними. Над самонадеянной бабой сперва подтрунивали. Но смех быстро стих — у нее был разряд по стрельбе. Будущий супруг так впечатлился, что сделал предложение через три часа после знакомства. Надежда, конечно, согласилась не сразу. Но потом оценила характер Алексея:
— Он не то что я. Мягкий. Надо постараться, чтобы его вывести из себя.
Помимо вечных трудов по хозяйству есть у Надежды и личное увлечение — фотография. Она снимает все — деревья в разные времена года, дома, праздники. По селу ходят слухи, что она так зарабатывает. Иначе ради чего стараться? Но Надежда денег не берет. Она и сама не знает, зачем ведет эту бесконечную однообразную летопись. Может, потому, что больше некому, и если не она, память о селе канет в окрестные болота, растворится бесследно, и никто не узнает столетия спустя, кем были дорогорцы, чему они радовались, на что смотрели из окна.
Дорогорское
В большинстве российских сел, особенно отдаленных, чернеют руины, между жилыми домами сутулятся лачуги с выбитыми окнами, на пепелищах торчат одинокие печи. В Дорогорском покинутые дома стоят с достоинством — угловатые, массивные, с резными коньками и деревянными взвозами, по которым в прежние времена заводили на второй этаж коня с телегой. Ни единой трещины на стеклах — даже там, где внутренние перекрытия потихоньку разбирают на дрова.
— Это север. Аккуратным не будешь, сам себя накажешь. Траву не скосишь — комары съедят. Снег не сгребешь — никуда не выйдешь, — рассуждает Надежда. Проходя по селу, она приветствует каждого, кто работает в огороде, словами «Труд на пользу!»
Деревня Дорогая Гора на реке Мезени упоминается еще в переписной книге 1678 года. Ее название связывают то с обилием семги, то с хорошей почвой, то с разбойниками, бравшими деньги с купцов. Это были края рыбаков, торговцев и ссыльных, русский фронтир на пороге ненецких тундр – дикий, неустроенный и потому отчасти вольный. Тундра к востоку от реки начиналась резко, словно за невидимой чертой, и поговаривали, что «Мезень находится в полутора верстах от ада». 14 годами ранее в эти места по ненадежному зимнему тракту привезли в ссылку протопопа Аввакума. Круглогодичную дорогу из Архангельска длиной почти 400 км пытались построить и при Николае I, и на самом излете СССР, но открыли проезд только в 2008 году, да и то не постоянный – через реки Мезень и Пеза перекинуты временные понтонные мосты, которые приходится убирать в пору ледостава.
Согласно переписи 1920 года, в Дорогорском было 699 жителей. Село подкосила Великая Отечественная – на памятнике, возле которого ежегодно собирается Бессмертный полк, выбиты имена 118 погибших. При распаде СССР разорился местный совхоз, и с тех пор Дорогорское медленно угасает. Даже река Мезень, по которой больше не проходит земснаряд, с каждым годом зарастает новыми отмелями, которые тут называют «кошками». Здесь каждый мужчина – рыбак, моторных лодок в селе больше, чем машин. Но на вахте и в городах заработки солидней. В 2002 году в Дорогорском жило 483 человека, в 2020 – 369. По словам Надежды, за 30 лет число учеников в школе сократилось в 6 раз. Многие приезжают лишь на лето и на праздники. Главный из них – Иванов день, 7 июля.
На этот праздник в Дорогорское собираются гости из других деревень и даже Архангельска — автобусного сообщения со столицей области нет, ходят частные минивэны. Приезжие любуются резными табличками с названиями околотков села — Бор, Монастырщина, Петухово… Еще полвека назад пацаны из разных околотков враждовали: «Мы к ним придем, они нас побьют, они к нам придут, мы их побьем. Порой в школу с палками ходили, чтобы отбиваться». Однако из какого бы околотка ребята ни были, они могли поколотить чужака, обозвавшего их совами.
Никто в точности не знает, откуда взялось это прозвище. По одной версии, дорогорцы нелегально рыбачили ночью, по другой — местный охотник накормил гостей совой вместо пристойной птицы. Схожие клички были и у многих соседей. Жителей села Кимжи называли чернотропами, заозерцев — кислыми камбалами. У гончаров из деревни Тимощелье было сразу два прозвища. Первое — горшки. А второе — англичане, поскольку «в Тимощелье заводов, как в Лондоне».
За много лет обидность прозвища дорогорцев стерлась, в селе торгуют игрушечными совами, на праздники выводят ряженых в костюмах совы, а на въезде поставили огромную статую этой круглоголовой птицы, превратив насмешливую кличку в предмет гордости.
Внутри Дорогорского у многих мужчин тоже есть прозвища — Шляпа, Сумочка, Ураган, Колесо… А склонное к рифмоплетству семейство стало Пушкиными. К ним принадлежит и последний балалаечник села.
Главный общественный центр Дорогорского — дом культуры, построенный на месте снесенной церкви. На фасаде — советский барельеф: мужчина в кузнечном фартуке двумя руками протягивает крепкой грудастой женщине молот, а она ему в ответ — серп. Внутри — военный уголок со старым мундиром и красным флагом, концертный зал и два миниатюрных музея — «Мы рождены в СССР» и «Комната памяти». Ключи от СССР недавно потеряли, а комната памяти еще открыта. Среди домашней утвари и деревянных манков для уток на видном месте висит алая косоворотка, сшитая вскоре после революции для 19-летнего рыбака Изосима Макурина.
«Он то у красных был, то у белых, — рассказывает его внучка Галина Комарова. — Ел с помоек, дети умирали от голода, холода. Но он хотел жить и выжил. К нему стремились в бригаду попасть, потому как Изосим вечно всех смешил. Даже когда он лежал в больнице, в селе Жердь, тоже всех забавлял. Однажды после тихого часа кто-то сказал: грустно стало, где Изосим-то? Пошли за ним, а он уже и умер».
Дом
— Всей деревне гробы сделаны твоим рубанком! — ворчит Надежда на папу Лешу. — Не давай больше никому инструменты. Сломается — и ничего у тебя не будет!
Она знает, что, сколько ни убеждай, очередной проситель непременно получит и рубанок, и пилу. Однако папа Леша с женой не спорит, и домашний конфликт гаснет, не разгоревшись.
Надежда давно уже в дальние поездки не выбирается — время съедает работа по хозяйству. Сперва трудилась ради сына и дочери, теперь все силы забирает дом с его старческими болезнями и редкими новшествами. Надежда с папой Лешей даже оборудовали в нем помимо «туалета свободного падения» современный санузел — вдруг случится чудо и вернутся дети, привыкшие в Архангельске к городским условиям. Для своей жизни санузел кажется Быковым избыточным, ненадежным:
— Мы быстро привыкаем к цивилизации. Она же вся шита белыми нитками. Когда нет фундамента, и дом рассыпается. А охота, чтобы дети свадьбы справляли и внуки тут жили.
Увы, по мосту через Мезень уезжают чаще, чем возвращаются.
— Сто лет в этом доме жили какие-то семьи. А мы умрем, и он будет стоять пустой. Нет у него продолжения истории, — вздыхает Надежда.
Немногочисленная местная молодежь, по ее словам, занята на государственных и муниципальных работах. Частников почти нет. После развала совхоза в селе возникли разве что небольшая ферма да предприятие Павла Будейкина, который поставляет в петербургские рестораны мезенскую миногу.
«Мне говорят — иди в полицию, будешь иметь те же деньги, — рассказывает он в интервью агентству «Регнум». — А свобода? Мне свобода нужна!»
Павел бы и рад расширить производство, построить цех переработки, но все тонет в бюрократии. «Помощи в решении вопросов ждать неоткуда, хорошо, если не оштрафуют», — подытоживает беседу с ним корреспондент.
Быковы тоже на чиновников не надеются и рассуждают о них примерно как о разбойниках, поджидавших купцов на Дорогой Горе:
— В любой момент приедут, скажут: что ты тут торгуешь капустой? Плати.
В последний раз они обращались к администрации за помощью, когда просили материалы на ремонт обетного креста, к которому ходит вся деревня — кто вешает свою рубашку, чтобы отпустила головная боль, кто одежду утопленника, чтобы найти тело. Но, конечно, ничего не получили. Папа Леша и соседи сами закупились и подновили святыню.
Надежда не обижается, воспринимая как должное такое отношение властей к жителям дотационного района, где нет ни газа, ни нефти. Зачем государству простые сельчане на скудной северной земле? Такие видят обращение «Ты нужен Родине» лишь на плакатах, призывающих на войну.
— Мы — нахлебники, — покорно говорит она и идет пропалывать грядки.
Точка невозврата
Надежда вяжет носки для солдат из Архангельской области: «У нас Лешуконье, Пинега, Мезень — все свои». Она делает это без бравурной риторики об «укронацистах», нет у нее иллюзий и насчет мотивов идущих на войну:
— Работать негде. Сын Серега закончил колледж на электрика. В одно место, в другое толкнулся. Зарплаты маленькие. Я как раз заболела, и он ушел на контракт. Жил на корабле и зарплату полностью [родителям] отправлял.
Сереге повезло — он был в Сирии, а в Украину его не отправили:
— Страшно, вдруг попадет туда, — беспокоится мать. — У них там весь экипаж корабля уже перебывал.
По словам Надежды, из коренных дорогорцев на войну ушли немногие, в основном контракт заключали выпускники интерната, куда свозили учеников из сел, где нет школы. Да и попавшим на фронт пока скорее везет — лишь один пропал без вести. Работал в УФСИН, был пойман на взятке и заключил контракт, чтобы избежать тюрьмы. Двое уже вернулись. Один после тяжелого ранения устроился вахтовиком, другой, воевавший еще с 2014 года, возводит каркасный дом — и это одна из немногих новостроек в селе.
Дорогорские школьники целыми классами пишут письма бойцам, делятся с ними планами: «Здравствуй, дорогой защитник! Мне 15 лет. Я увлекаюсь игрой на гитаре и тяжелой атлетикой. В будущем хочу стать моряком…»
Надежда скидывается на маскировочные сети:
— А вот что деньги [на войну] собирают, к этому я отношусь плохо, — сердится она. — Пожалуйста, мы сдаем. Но это маленькая часть. А воруют-то миллиардами!
Задолго до вторжения Быковы бывали в Украине: «Мы живем — нищета по сравнению с ними».
Надежда сожалеет, что войска отступили от Киева в 2022 году: «Долго ль было захватить? Нет, взяли и ушли обратно». Зачем надо было захватывать столицу Украины, она не представляет: «Воюем непонятно из-за чего». Но ей хочется, чтобы скорее прекратилось кровопролитие:
— Многие гибнут. Если бы эти ребята женились и родили детей, а у этих детей были дети, сколько в нашей стране деревень запущенных могли бы развиться…
Впрочем, и окончания войны она ждет со страхом:
— Народ вернется озлобленный. Сейчас обещают, что раненых обеспечат протезами, но из-за чиновников и законов наших пустых опять получатся катавасия и напряженка. Хорошо, если не пройдем точку невозврата.
До этой точки, по мнению Надежды, рукой подать. Достаточно лишь, чтобы государственные подрядчики перестали выдавать северянам дрова:
— Сам сосну срубишь, штраф офигенный. Придется собирать манатки — и к детям. Мы живем на территории, где не чувствуем себя хозяевами. А Украина, они ведь тоже русские. Тоже страдают.
Надежда равно сочувствует и российским солдатам, и местной жительнице, давно переехавшей во Львов, а теперь вернувшейся с мужем обратно, подальше от ракетных ударов: «Они, считай, жили в Европе и приехали сюда, в такую глушь, чтобы остаться в живых. Им легко, что ли?» Страшные вещи, которые рассказывают львовяне, она не связывает со знакомыми, воюющими на стороне России. Всем заправляют далекие могущественные люди, такие недоступные, что возражать против их решений — все равно что пытаться высечь море:
— Война всегда для одних деньги, для других слезы. Не хотелось бы, но от нас ничего не зависит. Выборы? Какие выборы? Ты че, смешной?
Иванов день
7 июля к 11 часам утра у сцены рядом с домом культуры собирается пестрая компания. Женщины щеголяют в сарафанах — порой новых, а иногда и старинных, бабушкиных. Торговцы продают игрушки, в небольшом ларьке угощают ухой, ягодным пирогом и брагой, чуть поодаль теснятся самодеятельные артисты.
— Раньше много гостей приезжало, сейчас деревни вымерли. Но живется хорошо, — бойко тараторит женщина в красном сарафане. — Тишь и блажь, сами себе хозяева, дроны не летают. Пока.
Надежда до последнего сомневалась, будет ли выступать местный ансамбль «Радуга». В доме культуры недавно уволили ключевых специалистов, взяв вместо них учительницу математики на полставки и бывшую бухгалтершу на треть ставки — с прежней должности ее сократили, и вот пристроили в культуру.
— К сожалению, пресловутая оптимизация коснулась всех и каждого. К сожалению, к великому сожалению… — извиняется со сцены районный депутат Владимир Сычев.
Но участницы «Радуги» все же исполняют старинный дорогорский танец «Восьмера» под аккомпанемент приехавшего из Мезени гармониста. Балалаечник Пушкин играть не мог: накануне он порезал пальцы дисковой пилой.
Следом звучит неизбежный хит «Матушка земля». Девушки отплясывают под зарифмованную вереницу клише о березовом соке, меде и соловьях, сдобренную намеками на врагов, для которых святая Русь — «занозонька».
Артистка из Совполья, жителей которого традиционно дразнили опарниками, изображает тетушку Опарушку. Утрируя поморское оканье, она рассказывает, как правильно печь пироги. В комической сценке две женщины борются за единственного пьяного мужика. Пылают страсти, а он все лежит, пока победительница не уносит его со сцены как трофей.
Лишь когда обязательная программа кончается, группа женщин берет гармониста и отправляется на реку. Впереди идут девушки в венках. Они беседуют о чем-то своем, современном. Женщины постарше шагают сзади, горланя частушки. Кажется, что те и другие говорят на разных языках. Но вот и берег. Девушки пускают венки по реке. Течение подхватывает цветы и несет на север, к Белому морю.
— Если работников в ДК нет, и праздника не будет, — уверена Надежда. — Без них люди не знали бы, куда себя деть. Привыкли уже, как стадо, чтобы управляли ими. Сказали: в 11 праздник, все подходят к 11. Поплясали, пообщались, хороводы поводили. Но это потому, что руководители есть. Профессионалы, хореографы.
Быкову никто не просил фотографировать Иванов день. И все же она снимала, как делала всю жизнь с тех пор, как в первом классе за помощь на сенокосе ей подарили фотоаппарат «Смена». Она видела, что каждый год Иванов день новый — то с шествием, то с ряжеными, и всякий раз решают это не сельчане, а специальные люди в ДК. Надежда уверена: даже эту традицию дало государство. Пока оно не собрало фольклорные ансамбли, не утвердило регламенты и не выделило средства, таких массовых сборищ здесь и быть не могло:
— Раньше, если не поработаешь в сенокосную пору, то не прокормишь скот, и харча не будет. Если выдастся хорошая погода, на праздник поедешь или сено ставить? На Севере все труженики, даже алкаши. Не до песен. Ты ушел — природа быстро завоевывает свое обратно. Я поверю, что гурьбой собирались и пели в Краснодаре. А здесь… Это сейчас мы к работе не привязаны. Сходили в магазин, купили. Больше ничего не надо.
Надежда с гордостью осматривает свои запасы, о которых предки и мечтать не могли — полтора центнера сахарного песка, консервы, забитый рыбой морозильник, припрятанные в закутке у печки бутыли самогона.
— Соль, заварка, вино — все должно быть в доме. Вот помру я в распутицу, когда подвоза в магазины нет, где возьмешь на поминки? А тут достал — и порядок.
Девки песенку запели
Если рано спать ложишься,
В Дорогорское не лезь.
Будешь ночи все работать
На свекровушку ты здесь!
Официальный праздник давно кончился. Приглашенных артистов накормили и проводили. Женщины сняли праздничные наряды и собрались в ДК, в небольшом зале под названием «Миньоны». За столом ни одного мужчины: гармонист уехал домой, в райцентр, а главный краевед после увольнения не явился на праздник — поговаривают, что ушел в запой. Но женщины привыкли, они наливают из чайников бражку, и им хорошо друг с другом. Самой старшей под девяносто, самой младшей — около сорока, здесь и глава администрации, и безработные — сейчас, когда все обязанности выполнены, нет между ними разницы. Мужчина в деревне — существо нестабильное. То он ушел в море, то уехал на вахту или войну. А женщина всегда здесь, пока теплится жизнь в селе.
Сладковатая, пахучая бражка пьется легко, как вода. Щеки дорогорок раскраснелись, глаза блестят. Вот одна выкрикивает частушку:
Милый пишет, надоели
Сапоги военные.
Думаш, мне не надоели
Дроли переменные?
Остальные взрываются хохотом — им не надо объяснять старинное слово «дроля», означающее ухажера. С противоположной стороны стола тут же отбивают подачу:
У меня миленка два,
Двоим полагается.
Один в армию пойдет,
А другой останется!
Импровизированный батл становится все более хлестким:
Полюбила Юрочку
За кожану тужурочку.
Порвалась тужурочка –
Пошел ты нахер, Юрочка!
И вдруг, почти без перехода, настает время историй.
— Когда разоряли церковь нашу, иконы пилили и устраивали из них костры, — рассказывает самая пожилая женщина. — Тетушка Дарья из Монастырщины оттащила и спрятала большую икону, уже отпиленную по колено. Принесли ее в наш дом. Потом коммунист, живший там же, отнес эту икону на чердак и зарыл в песке. А то еще оклевещут его, что верующий. Там мой муж Юра и нашел ее в начале девяностых. Реставрировал. Оказался Михаил Архангел. Крылья, копье. Тоненький, рубашка, как у Жанны д’Арк, веночек золотой, цифры, буквы написаны. Родственники предлагали забрать в Архангельск, а я говорю — она охраняет мой дом. Он уже раза три загорался, но уцелел. Юра прибил ее амбарными гвоздями, чтобы не оторвали. И все же украли. Топором вырубили.
— Ну, чтобы нашлась! — звенят чарки с брагой, и женщины дружно затягивают «Волховскую застольную»:
Выпьем за Родину, выпьем за Сталина,
Выпьем и снова нальем!
Старинные частушки смешиваются с советскими песнями, иконы — со Сталиным, организованный праздник — с посиделками по зову души, и нет между ними противоречия, все они — часть культуры этих женщин. Среди них нет самых юных, шедших днем с венками. Может, скоро эта пестрота вымрет, но пока веселье продолжается, женщины поют, и отступают далекая война, близкие проблемы и даже сама смерть.
— Иванов день раньше в клубе не собирали, — говорит старая учительница. — В каждом доме пили брагу, варили, пекли. Гости приезжали. Окна все открыты. Идешь — в одном доме поют, в другом, в третьем… Вся деревня пела. А пляски-то! Мы, девчонки, бежим, ищем, где веселее пляску смотреть…
Праздник существовал и до регламентов. Хаотично рассеянный по селу, без приглашенных ансамблей, динамиков и «Матушки земли», он все же был, потому как без запасов не проживет человек, а без радости зачем ему жить.
— Хватит рассказов! — машет рукой захмелевшая подруга учительницы. — Петь хочется! Девочки, давайте самую главную песню Иванова дня!
И обе стороны стола затягивают нестройными голосами:
В хороводе девушки на лужку,
Девки песенку запели.
Ой, девки песенку запели,
Мальчик жалостно внимал…
В наполовину опустевшем, но еще живом доме напротив обетного креста светится окно. Надежда на посиделки не пошла. Она загрузила фотографии в компьютер и теперь варит суп из рыбьих голов, греет в чугунке гречневую кашу.
— Четвертая стадия уже у меня, метастазы в костях, — вздыхает она. — Врачи говорят, надо лежать. По анализам я несколько дней как умерла. Но поднимаешься и идешь. Зачем? Да чтобы люди приходили за угощением.
