Где память, нет смерти

15 декабря 1937 года началась «Греческая операция» — массовые репрессии НКВД против этнических греков, проживающих в СССР. Около 13 500 человек были арестованы по сфабрикованным делам. Почти все они погибли: расстреляны, умерли в лагерях от болезней и невыносимых условий.

Мы поговорили с Иваном Джухой — исследователем истории греческой диаспоры, репрессий греков в СССР и автором книг, посвящённых этой теме. «Греческая операция» стала не только предметом его исследований, но и трагедией его семьи.

— 11 декабря нарком Ежов подписал директиву, где говорилось, что органы НКВД разоблачили «широкую сеть греческих шпионов-вредителей» и должны их уничтожить. Аресты греков начались в ночь с 14 на 15 декабря 1937 года одновременно и повсеместно по всей территории Советского Союза.

В моём родном селе под Мариуполем, греческом селе, тоже начались аресты. По домам ходили люди и приглашали мужчин пойти в сельсовет. Это были не НКВДшники в чёрных воронках, а односельчане, люди, жившие рядом. Они пришли и в наш дом, но дед уже знал об арестах. В сёлах вести расходятся очень быстро, особенно дурные.

Забегая вперёд, скажу, что в моём родном селе Большая Каракуба (ныне Раздольное) с декабря 1937 года до середины февраля, то есть всего за два месяца, арестовали 164 человека, а в селе жило примерно 2500 человек. Это были мужчины и одна женщина. 156 из них расстреляли.

Но даже ещё не зная о том, чем это закончится, люди заподозрили неладное. И мой дед Иван, в честь которого меня и назвали, это тоже понял. Его семья уже пострадала от советской власти. Арестовали и увезли в райцентр брата Андрея в Голодомор 1933 года, умерла его жена, моя бабушка, Христина Мавроди. В 1936 году арестовали другого брата, Алексея — к этому времени он уже сидел на Колыме, а в 1930 году раскулачили и выслали в западную Сибирь их сестру Софью.

Поэтому мой дед спрятался в чужом доме на чердаке и просидел там 10 дней, пока аресты не пошли на убыль. Хозяева его подкармливали, и он все эти дни не появлялся ни на улице, ни на работе. А работал он возчиком. Возил на подводах из каменоломни песчаник для строительных нужд.

24 декабря он вернулся домой, полагая, что беда миновала, и в эту же ночь за ним пришли. Может быть, кто-то донёс, что хозяин вернулся, а может, это был повторный обход дворов, чтобы добрать до плана — трудно сказать, но его увели в сельсовет, и больше мы о нём ничего не слышали.

Когда я подрос и стал интересоваться, где дедушка, отец мне ничего не отвечал: с одной стороны, не хотел — эта тема в то время была табу, а с другой стороны, он сам толком ничего не знал о судьбе своего отца.

Узнали мы о том, что его нет в живых, где-то в 60-е годы. Моя прабабушка Федора не переставала искать своих детей.

На её запросы пришли стандартные извещения, что дед якобы умер в лагере от какой-то болезни. Конечно, это была ложь.

И уже в горбачёвское время мы получили свидетельство о смерти, где было сказано, что Ивана расстреляли. Расстреляли и его брата Андрея. Третий брат, Алексей, вернулся, отсидев 11 лет на Колыме. Софья, отбыв ссылку, тоже вернулась.

Я хотел бы вернуться к тому посыльному, что пришёл к нам в дом, не называя его имени — это не имеет никакого значения. Так вот, прабабушка Федора — мать троих арестованных сыновей и одной раскулаченной дочери — никогда не простила ему этого.

На самом деле он не был ни доносчиком, ни предателем. Он был просто посыльным, исполнителем чужой злой воли, возможно, он и сам не знал, зачем собирают людей в сельсовете.

И по этому поводу хотел бы сделать отступление и сказать не лично от себя, а как историк вот о чём. Помните, у Довлатова есть такая фраза: «А кто написал четыре миллиона доносов?»

Во-первых, такого количества доносов не было. Это были единичные случаи. Я работал в разных архивах с сотнями документов. Да, они были, и это были ложные, абсурдные и порой чудовищные фантазии. И где же тогда был суд, который должен был рассмотреть это дело и вынести справедливое решение? И тогда наказание должен был понести тот, кто оклеветал честного человека.

Нет, доносы — не причина арестов и массовых расстрелов. Главным документом было решение Политбюро за личной подписью Сталина.

Региональным управлениям НКВД спускали план, сколько человек они должны арестовать. В этом плане указывалось, сколько из них должно быть расстреляно, а сколько отправлено в лагеря. Точно такие директивы, как под копирку, были написаны для зачистки других этносов. Греческая стала 13-й в череде таких национальных операций.

Миф о непричастности Сталина, миф о том, что всё это вина доносчиков, прочно укоренился и поддерживается благодаря пропаганде и невежеству людей. Вопрос о сталинизме уже вышел за рамки самой истории. Это не поиск ответа на вопрос: было это или не было — было, есть документы! Вопрос: можно ли убивать одних, чтобы другим жилось хорошо — это вопрос не исторический, это вопрос морали! И все эти многочисленные памятники тирану, которые сейчас устанавливают в разных городах России, — это всё пройдёт. Уйдут эти губернаторы, и мы забудем, как их звали. Жаль, что будет покалечено ещё одно поколение, а может быть, и не одно. И памятники снесут, конечно, как когда-то в моей любимой Вологде улицу Сталина переименовали в улицу Мира.

В 2006 году, когда греческий телеканал «Мега» снимал фильм по моей книге «Греческая операция», я и съёмочная группа полетели на Колыму. Поехали в посёлок Ола. Варлам Шаламов описывал Олу и называл «рыбной и оленной». В то время там жила приёмная дочь наркома Ежова — Наталья. Мы встретились у неё дома, в маленькой квартирке, где на серванте стоял портрет её приёмного отца. Она рассказывала о нём с теплотой: как он приходил с работы усталый, гладил её по головке. Однажды пришёл в гости и Берия, тоже приласкал, угостил конфетой.

И по замыслу режиссёра фильма я должен был раскрыть свою книгу «Греческая операция», где на форзаце фотография моего деда, расстрелянного по приказу её отца. Мне не очень хотелось принимать участие в этой сцене, но пришлось ради искусства.

Я достал книгу, показал ей, рассказал о чём, и по-моему, она сказала: «А он при чём тут?» Она ведь всю жизнь считала Ежова невиновным и пыталась через суд добиться его реабилитации. Вот такие интересные пересечения. Бабушка Федора до смерти не могла простить того случайного односельчанина, который увёл деда в сельсовет, а я встретился с дочерью палача, которая считает отца невиновным.

Вместо послесловия:

Я, сестра и брат — мы жили без дедушек. Про Ивана — деда со стороны отца, вы уже знаете. Мамин папа с греческим именем Никифор, что означает «носитель победы», погиб в первые месяцы Великой Отечественной. Информацию о нём я нашёл только через 65 лет после окончания войны. Всё это время он числился «пропавшим без вести». Это тоже было не очень хорошо, ведь это могло значить что угодно: например, что он перешёл на сторону врага или сдался в плен. Но о Никифоре мы всё-таки в семье говорили. Он был для нас героем. Он погиб, защищая Родину. О втором деде Иване в семье не упоминали. Словно никогда не было того, кого расстреляла та Родина, за которую другой дед отдал жизнь.