Чёрные дни
Как Туапсе переживал недавние атаки дронов
1 мая Туапсе перенёс уже четвёртую атаку украинских беспилотников за последние пару недель. И все четыре раза под удар попадали топливные объекты. Чёрный дым и разливы мазута на километры вокруг, «нефтяной» дождь — с таким масштабом бедствий местные жители, похоже, ещё не сталкивались. Между вторым и третьим налётом в городе побывал корреспондент «Поля зрения» — и увидел, как Туапсе переживал свои, в прямом смысле, «чёрные» дни.
Мужчина резко дёргает удилище. Поплавок взмывает вверх, и из воды выскальзывает серебристая ставридка. Оглядев её, рыбак кривится: мелкая. Он снимает рыбёшку с крючка — её уже ждут коты. Их тут несколько — и они знают, куда пришли.
Это место в порту Туапсе прикормлено рыбаками. Они здесь ловят почти каждый день, и сегодня, 25 апреля, — не исключение. Мужчины разного возраста сидят с удочками на стульчиках и вёдрах, вглядываясь в зелёно-голубую воду. Она чистая, хотя считанные дни назад по ней плавал чёрный, жирный мазут. По словам рыбаков, сейчас нефтяные лохмотья отнесло в сторону.
Но и тогда они не мешали им рыбачить.
— Между пятнами бросаешь — где дырка появилась, более-менее. Чтоб потонуло [грузило], — объясняет Сергей, мужчина лет пятидесяти. Это он поймал ставридку.
Я удивляюсь, что рыбка была без масляных пятен.
— А что с ней будет? — Сергей поводит удилищем над волнами. — Ей похуй, она же внизу. Это сверху [мазут] плавает, вода на дне чистая.
Мужчина косится на улов соседа — он богаче.
— Погода не та, не клюёт. Я не за этой рыбой [мелкой] пришёл. Хотя и её можно [есть] — как семечки. У неё чешуи нет: посолил, на сковородку кинул… Она вкусная.
— Вы едите эту рыбу? — поражаюсь я. — Она не отдаёт мазутом?
— Нет. Я каждый день здесь. И позавчерашнюю рыбу ел, и вчерашнюю, и коты ели, и жена. Нормально все. Ни запаха, ничего такого.
Другие мужики тоже едят пойманное.
— А чего бояться? [Какая разница] от чего помереть — то ли от рыбы, то ли от бомбы? — смеется рядом пенсионер с удочкой.
16 и 20 апреля началась череда самых сильных атак беспилотников на Туапсе за последнее время. Из-за них погибли как минимум два человека – молодая женщина и мужчина. Еще одну девушку 14 лет власти тоже объявили погибшей, но ее ищут до сих пор.
От ударов дронов горел морской терминал в порту (после третьего раза — нефтеперерабатывающий завод, НПЗ — прим. «Поле зрения»). Огромный столб дыма было видно даже на спутниковых снимках. Смог долго окутывал город, а 20 апреля в Туапсе еще и выпал «мазутный дождь». Слой сажи и пятна нефтепродуктов покрыли все: машины, крыши домов, асфальт.
Из-за повреждения терминала в реку Туапсе и в море попали тонны мазута – его убирают круглыми сутками.
«Соорудил доченьке укрытие из подушек»
— Тем, у кого аллергия на дым, вообще было плохо, — вспоминает один из жителей Туапсе дни после пожаров. — Людей на «скорых» вывозили. У меня знакомая под капельницами была.
За неделю после первого удара власти сообщили о токсичности воздуха в Туапсе лишь однажды. При этом кубанский губернатор Вениамин Кондратьев подчеркивал: пробы берутся постоянно. В местных пабликах смеялись: «[Концентрация не превышена], а вы говорите, дышать нечем».
22 апреля в краевом оперштабе заявили, что накануне в нескольких районах города зафиксировали в воздухе превышение допустимых концентраций бензола, ксилола и сажи. Жителям рекомендовали не открывать окна и не выходить на улицу.
Но эти советы помогли не всем.
Льву 41 год, он представляется блогером. Жильё в окрестностях Туапсе мужчина купил восемь лет назад: «Хотелось пожить у моря». По словам Льва, у него проблемы с дыханием: «Высокая чувствительность ко всем отравляющим веществам. [Из-за них] в лёгких какая-то пена образуется, и я всё время отхаркиваюсь».
Лев живёт на возвышении, в нескольких километрах от Туапсе. Кашлять он начал почти сразу после первого удара, 16 апреля — ещё до того, как дым от пожара дошёл до его дома.
— В течение суток ветер постоянно менялся. И каждый раз, когда я видел, что он дует в мою сторону, садился в машину и ехал туда, где нет дыма, чтобы подышать — в Шепси, Дедеркой (поселки вдоль побережья, южнее Туапсе — прим. «Поле зрения»).
Но после второго удара это уже не помогало: дымом пахло слишком сильно, говорит Лев.
— Изначально я хотел поехать в Агой или Небуг (поселки севернее Туапсе) — там отсидеться. Но чуть не задохнулся. Заправил в Агое машину, отъехал 100 метров и чувствую — сейчас сознание потеряю.
В итоге Лев уехал в Анапу. Там его кашель сначала утих на пару дней, а потом начался снова: «Видимо, ветром донесло пары».
Лев уверен, что масштаб произошедшей катастрофы ещё только предстоит оценить.
— На пляжах [где разлился мазут] мы видим лишь небольшую часть. Но сажа выпала на деревьях по всем окрестностям, говорят, дым дошел даже до Апшеронска (65 км от Туапсе по прямой – прим. «Поле зрения»). Какие будут последствия? Огонь [после второго удара] потушили, дыма уже нет, а кашель у меня так и не проходит, говорит блогер.
Валерию Арнольдовичу — 55 лет. Он инженер и бывший спортсмен. Одиннадцать лет назад мужчина перенёс тяжёлую болезнь поджелудочной, и с тех пор получает пенсию по инвалидности. Живёт с 11-летней дочкой недалеко от центрального пляжа и терминала. Поэтому всякий раз дроны летают буквально «над ним».
— Кошмар! Взрывы везде, осколки… Когда доченька рядом, становится особенно жутко.
По словам Валерия, девочка тяжело переживала недавние атаки.
— Она плакала, говорила: «Папулька, очень страшно, не уходи от меня, будь рядом». Я её успокаивал, [отвечал] что всё хорошо. Ну, а что я могу ей объяснить?
Чтобы унять страх дочери, Валерий соорудил ей из одеял и подушек «убежище».
— [От осколков] оно не защищает, но ей казалось, что она как бы в коконе. Я обнимал её, и подсознательно ей становилось легче, — надеется Валерий.
Отвести дочь в более надёжное место он не мог — некуда. В такой же ситуации оказалось и большинство его соседей.
— Они писали в чате, что забились в углы и молятся, чтобы выжить, — вспоминает Валерий. — У кого была возможность — опустили детей в подвалы. [А как иначе?] Я не знаю, где ещё в городе можно спрятаться [от атак]. Вот где официально бомбоубежище для народа? — возмущается мужчина. — Никто не знает.
Об отсутствии убежищ в Туапсе писали и местные медиа. В ответ муниципальные депутаты пообещали сформировать «комиссию» и проверить состояние всех укрытий.
Несмотря на проблемы со здоровьем, Валерий пережил пожары на терминале спокойно: «Только слабость была, подкашливал. Из дома не выходил, окна не открывал».
Но последствия «догнали» бывшего спортсмена позже — когда 26 апреля он наконец решил помыть машину, измазанную сажей и мазутом после «нефтяного» дождя. Валерий оттирал её весь день — и надышался испарениями мазута, который убирают с пляжа в нескольких сотнях метров.
— Было жарко, и меня затошнило, — вспоминает он. — Закружилась голова, резко потемнело в глазах. Хорошо, что двери в машине были открыты — я упал внутрь на сиденье и лежал там, наверное, полчаса.
Спустя две недели после первого пожара он не ощущает новых симптомов — но это «ещё ничего не значит».
— Неизвестно, чем всё закончится [через время] — для меня и здоровья моей доченьки, — беспокоится Валерий.
«Её гибель сплотила нас»
— Она говорила: «Я не хочу жить». Мне кажется, это судьба, — Виолетта Бахметьева грустно вздыхает. Это её сестра, 29-летняя Евгения Милируд, погибла 16 апреля после атаки украинского беспилотника. Дрон влетел прямо в комнату Евгении, силой взрыва девушку отбросило на десятки метров — на крышу соседнего частного дома. Она погибла мгновенно.
— Сила мысли. Не хочу в это верить, но приходится. Сама на себя навлекла.
Виолетте 31 год. Она с сыном живёт в поселке Агой, у своего отца, и каждый день ездит в Туапсе на работу, в местную «хачапурную».
Родители сестёр давно развелись — в детстве девушки сначала жили с матерью, а потом, разругавшись с ней, по очереди перебрались к отцу. Свою семью Виолетта называет «недружной»: в ней часто ссорятся и обижаются друг на друга, признаётся она.
— Есть семья — семьёй, а мы так… Туда-сюда, в разные стороны.
Виолетта носит чёрное — толстовку, джинсы, кеды — а её глаза подведены карандашом. Но дело не в трауре. В юности она была «неформалкой» — и сохранила этот стиль. А вот Евгения всегда была «девочкой», вспоминает сестра: любила «платьица» и розовый цвет: «Ну, такая куколка».
Но это не мешало ей бывать с Виолеттой на всех «нефорских» тусовках.
— Я таскала её за собой. Мы были раздолбайки. Сидели во дворах, пили пиво и бегали от всех, — смеётся старшая.
Свою сестру Виолетта называет «смелой» и «пробивной»: «Ей палец в рот не клади».
Обе девушки по профессии повара-кондитеры, но по специальности они не работали. Рассорившись с отцом, Евгения переехала из Агоя в Туапсе — и работала здесь продавцом, а незадолго до гибели — флористом. Личная жизнь у неё не сложилась. Своего «принца» Женя так и не нашла, хотя у неё хватало ухажеров, и даже были парни, которые её любили, говорит Виолетта.
В последние годы Евгения внезапно увлеклась психологией, астрологией и Таро. На своей странице во Вконтакте она действительно подписана на паблики вроде «Сила подсознания», «Путь к себе» или «Натальная карта».
Сестра уверена, что это вызвало у Евгении излишние самокопания — а с ними и депрессию.
— Её прямо жёстко переклинило, я перестала её узнавать. Начала мне разные заумные слова говорить… Я ругалась с мужем, а она: «Виолетта, уходи от него, он абьюзер». По нумерологии загналась, стала считать цифры моего дня рождения, вот эту всю фигню.
Виолетта уверена, что с помощью психологии сестра пыталась разобраться в своём прошлом — и понять, «почему мы все такие недружные».
— Я-то оптимист, мне как-то пофиг. Ну, было и было [сложное детство]. А она начала копаться прямо внутри. Вот и докопалась — сама себя загнала. Ей очень тяжело было.
Евгения часто говорила о близкой смерти, ощущала себя усталой и «без настроения», вспоминает сестра.
А после 25 ноября 2025 года Жене стало ещё тяжелее. Во время налёта украинский дрон попал в крышу высотки прямо через дорогу от её дома. Был громкий взрыв, крыша загорелась.
— Она мне позвонила: «Виолетта, мне страшно, забери меня», — говорит сестра. — Я отвезла её на такси в Агой.
Через пару недель Евгения вернулась в Туапсе — и с тех пор старалась чаще ночевать у подруг.
Но 16 апреля 2026 года она была дома.
В ту ночь беспилотники атаковали и Агой — в сотне метров от Виолетты сгорел дом. От налёта девушка не прятались: «Я привыкла эти звуки [взрывов] слышать. Ну, и я не паникер». Успокоив сына, она сама легла спать, но рано утром проснулась от резкой тошноты.
— Не знаю, почему [затошнило]. У нас же рядом дом горел, и я подумала: «Позвоню Жене».
К этому моменту сёстры не общались больше месяца — поссорились в начале марта, обсуждая семейные трудности Виолетты.
— [Звоню], а абонент — не абонент, телефон выключен, — рассказывает девушка. — Набрала её подруге, спросила, что там в Туапсе. Она говорит: «Не знаю, мы все в гараж спрятались». И где-то через полчаса позвонили из полиции.
Виолетту с отцом попросили приехать в Туапсе — только там они узнали, что Евгения погибла. Её соседка по этажу, Гаяне Пушуджян, осталась жива, но попала в больницу. От падения дрона верхний этаж трёхэтажного дома срезало начисто, его стены буквально разлетелись по сторонам.
Тело Жени близким не показали: «Вам не надо это видеть». Останки девушки хоронили в закрытом гробу.
После смерти Евгении отношения между близкими как будто изменились, замечает Виолетта.
— Она хотела дружную семью — и сейчас своей гибелью вроде сплотила всех вместе. Мы встретились, стали общаться — поняли, что такое может произойти.
«Я герой. Я выжила»
Гаяне, не отрываясь, смотрела на дрон. Понимала, что он летит в её дом — и ничего не могла сделать. Она только что вышла из туалета и собиралась спать — но решила поглядеть в окно.
И остолбенела.
— Я увидела, что он летит ко мне в окошко, — женский голос в трубке едва слышен, спустя десять дней после удара Гаяне ещё в больнице — и очень слаба. Гаяне Пушуджян — парикмахер, ей 48 лет. Четыре года назад она приехала в Туапсе из Ярославля. — Я подняла правую руку вверх и говорю: «Вай, мама-джан, вот, вот, вот!». И дальше уже всё [ничего не помню].
Гаяне ошиблась — дрон попал в соседнюю комнату, к Жене Милируд.
А Гаяне вскоре очнулась — и увидела над головой ночное небо и звёзды. Крыши над ней больше не было. Зато слева всё полыхало огнём.
Дышать было трудно — позже выяснилось, что у женщины от удара повредило лёгкие, вся правая сторона тела покрылась гематомами.
Собравшись с силами, Гаяне кое-как спустилась по лестнице. Внизу она чуть снова не упала в обморок.
Врачи говорят, что на восстановление уйдёт минимум три месяца. У Гаяне сгорели все вещи и документы, сбережений почти не осталось. В местном паблике написали о том, что ей нужна помощь — и женщине собрали немного денег и одежды. На жизнь этого не хватит — работать Гаяне пока не может. Из Ярославля к ней прилетели поддержать мать и сестра. Но они вернутся обратно, и надо будет справляться самой. Пока это сложно — Гаяне мучает сильный страх.
— Я не могу ночью спать, не могу в окошко смотреть. Когда темно — всё, я с ума схожу, — говорит она. Но напоследок добавляет.
— Всё равно я герой [потому что выжила]. Я это знаю.
…В доме, куда влетел злополучный дрон, Женя и Гаяне занимали всего две комнаты. В остальных шести жила семья Левы: он сам с женой и двое их сыновей со своими семьями. В момент удара ни детей, ни пятерых внуков дома не было, все уехали на дачу. Повезло.
Лева — строитель и реставратор. Он гордится тем, что 36 лет «по всему побережью» возводил гостиницы, дома, магазины.
Свой дом он тоже построил сам.
— Карина, моя жена, столько раз говорила Жене: «Может, ты найдёшь себе другое место? Здесь дети всё время, тебе тут нехорошо [шумно]». А она: «Я здесь привыкла, хочу тут жить». Ну, мы и отдали ей [комнату], — рассказывает Лева.
Вечером 26 апреля он стоит один у своих ворот. Дети ещё не приехали, а Карина лежит в больнице. Из-за перенесённого несколько лет назад ковида женщина постоянно без сил. А после атаки дрона ей стало совсем плохо.
— Она чуть не умерла, из-за нервов. Сегодня пришёл к ней больницу: стоит как бумага [белая], на меня смотрит, — говорит Лева.
По словам мужчины, после взрыва отсюда вывезли десять КАМАЗов мусора — куски стен, железобетонные перекрытия, остатки вещей. Часть их ещё лежит в проёме между домом и соседней музыкальной школой.
Лева показывает мне дом — теперь он явно требует ремонта. Дверные коробки и оконные рамы шатаются, стены в трещинах, а кирпичная кладка на втором этаже и вовсе грозит обвалиться.
Хозяин кивает на санузел — в нём симметрично, отделённые стеной, стоят два унитаза, две раковины и ванны.
— Видишь? На третьем этаже такие же были. [После взрыва] ни одной [ванны] не нашли.
Всей семьёй жить в пострадавшем доме больше нельзя. Без крыши комнаты заливает дождями, и Лева ночует там, где не топит — в крошечном холле на первом этаже. Денег на ремонт у него нет, и мужчина надеется, что власти возместят ему потери. Никаких компенсаций он пока не получал.
— Меня все в городе знают — и архитекторы, и прокуроры, и администрация! Я столько лет тут строил! А сейчас мне нужна от государства помощь — и нету ничего. Это очень обидно. Дайте мне хотя бы материалы! И я опять построю свой дом, — говорит мужчина.
«Мэр — никто в этих делах»
Чем ближе к центральному пляжу, тем сильнее пахнет керосином. И тем обильнее пятна мазута на асфальте. Огромные шматки его до сих пор плавают в речке Туапсе.
Пляж пока ещё открыт — проход к нему запретят 26 апреля. Полторы сотни людей в защитных костюмах сгребают лопатами смесь мазута и гальки в пластиковые контейнеры. Это очень напоминает мне Анапу. Но там чёрная жижа уходила в море на многие десятки метров. И собирали её в мешки. Здесь же она колышется ближе — но всё равно на море больно смотреть.
Контейнеры с мазутом грузят экскаваторами и увозят на КАМАЗах на базу «Роснефти». Там его будут утилизировать, рассказал один из водителей.
На пляже работают спасатели МЧС, «Кубань-СПАСа», но больше всего здесь сотрудников терминала и НПЗ.
— Нас направили, но мы и сами отозвались, — говорит один из них. — Работаем посменно, кто устал — заменился, конкретной нормы нет. СИЗами (защитными костюмами — прим. «Поле зрения») мы обеспечены, сам себе я ничего не покупал.
Сотрудники признают — на уборку вышли почти все, кто смог, но сил и техники всё равно не хватает.
— Нужно экскаваторами выкапывать «колодцы», чтобы туда натекал мазут — и собирать его, — говорит другой работник. Отойдя в сторону, он показывает мне мёртвого дельфина. — А мы лопатами гребём — с моря опять всё выбрасывает.
Мужчина уверен, что пляжам Туапсе «пришёл конец» — в отличие от Анапы, где песок и ракушки, здесь они галечные. Как только потеплеет, мазут начнёт таять — и будет просачиваться сквозь камни на большую глубину.
— Всё пропитает, надо будет полностью снимать слои гальки экскаваторами, — говорит он.
…Игорь — один из немногих на пляже, кто не имеет отношения к «нефтянке» и МЧС. Мужчина — предприниматель, и на уборку мазута он вышел сам.
— Я вообще никогда не волонтёрил, и в Анапе не был, — признаётся Игорь. — А тут решил приехать. Выходной день (суббота — прим. «Поле зрения»), мой родной город — почему бы не помочь? СИЗы нам выдали, респиратор я взял у друга.
По словам Игоря, у работников на пляже «всё есть». Чего Игорю не хватает — так это открытости власти.
— Хотелось бы, чтобы по-честному освещали ситуацию. Потому что хорошее говорят, а плохое замалчивают. Когда горела нефтебаза (терминал — прим. «Поле зрения»), очень долго не было никакой информации [о происходящем]. Потом уже стали сообщать. Более оперативной информации хотелось бы.
25 апреля мазут убирают на паре сотен метров вдоль берега. Я прохожу по пляжу дальше, на километр вглубь — там нет ни техники, ни рабочих. Зато мазута полно: на камнях, на выброшенных из воды бревнах и водорослях — и в самом море. Густая чёрная жижа лениво ворочается у берега, не пропуская сквозь себя волны — они окатывают её сверху, радужно переливаясь. От запаха керосина слегка кружится голова.
На обратном пути встречаю двух мужчин в спецовках «Роснефти».
— Почему работает так мало людей? — спрашиваю. — И почему в основном «нефтяники»?
— Можно нагнать [других], но это к губеру вопрос, — отзывается один из них. — Мэр — никто в этих делах (должности «мэра» в Туапсе нет, город входит в Туапсинский муниципальный округ, его возглавляет Сергей Бойко — прим. «Поле зрения»).
Губернатор Вениамин Кондратьев прибыл в Туапсе только 28 апреля — после третьего удара по топливным объектам, очередного пожара и разлива нефтепродуктов.
На следующий день он сообщил, что на помощь в уборке мазута приехали из края 300 человек. Теперь его собирают больше шестисот работников — к 30 апреля с пляжа вывезли 12,6 тысяч тонн загрязненного грунта и гальки. Расчистку ведут уже на километре береговой линии.
Тем не менее нефтяные пятна разошлись на десятки километров от Туапсе. Загрязнение нашли в поселках Небуг, Шепси, Новомихаловский, Тюменский (от 20 до 40 км от Туапсе на север или юг — прим. «Поле зрения»). Там в уборке мазута участвуют и волонтеры – с них она, собственно, и началась.
«Овчарка взяла её след»
Уже две недели на улице Сочинской, 131 в Туапсе многолюдно. В нескольких шагах от разбитого, сгоревшего дома стоит шатёр. И днём, и ночью сюда заходят мужчины и женщины, в камуфляже и без — чтобы поесть или передохнуть. А потом снова отправиться прочёсывать горы, лес или окрестности местного кладбища.
Это — штаб поиска 14-летней Валерии Боковой: 16 апреля в её дом на Сочинской, 133, попал украинский дрон, начался сильный пожар. Семья Леры выбралась из огня, а девочка пропала — на пепелище её следов не нашли.
Власти признали девушку погибшей. Но родные Леры — а с ними и десятки волонтёров — с этим не согласны. Они считают, что во время удара девушка могла получить контузию — и скрыться в беспамятстве. Улица Сочинская находится на самом краю Туапсе, лес тут рядом.
— Я уверена, что ребенок мой был дома, — рассказывала в недавнем видеообращении мама Леры, Татьяна Бокова. Её возмутило, что спустя полторы недели после удара силовики никак не помогают родителям в поисках. — Лично я в 2:05 [ночи] приходила к ней — поставила светильник, так как выключили свет. В 2:40 я с мужем ушла из коридора, мимо нас ребёнок пробежать никак не мог. Мы зашли в свою комнату… Прошло буквально 15—17 минут, как произошёл этот взрыв. У нас завалило комнату. Пока мы всё это разгребали, у ребёнка была возможность убежать.
Также Бокова заявила, что согласно телефонным распечаткам, днём после трагедии кто-то пытался позвонить с телефона Леры.
Если девушку не найдут, это станет уже второй потерей в семье Боковых — ранее на СВО погиб один из сыновей. Отец Леры тоже воевал.
Волонтёры уверены, что Валерия выжила после взрыва. Один из координаторов поиска, директор фонда «Ратиборец» Николай Назаренко, рассказал «Полю зрения», почему они так считают.
По словам мужчины, поисковики нашли в лесу отпечатки босых ног: позже силовики подтвердили, что это следы человека с 36-м размером ступни — таким же, как у Леры. Также коптер с тепловизором засек ночью в лесополосе человеческую фигуру. Когда в это место привели опытную овчарку, натасканную на поиск людей, она взяла след Леры – и повела в сторону кладбища. Но найти девушку не удалось.
— Там много развилок, троп, — объясняет Николай. — Везде её шаги, и собака теряется, не знает, в каком конкретно направлении идти. Но самое главное, овчарка подтвердила, что это она [Лера].
С другими служебными собаками было то же самое: волонтёры находили следы босых ног ещё не раз. По ним стало примерно понятно, как Валерия выживает и передвигается, говорит Николай. Скорее всего, девушка ночует в «заброшках» или охотничьих домиках, которых полно в лесу и на окраине Туапсе. В них же она могла найти себе тёплую одежду.
Воду девушка, предположительно, пьёт из родников. А за едой — спускается на кладбище: люди часто оставляют там сладости, тем более недавно была Пасха (12 апреля — прим. «Поле зрения»).
— У неё там [в районе кладбища] есть «нычки», понимаете? — Николай ни секунды не сомневается в том, о чём говорит. — Там много, где можно побыть — и никто тебя не увидит. Покушать взяла — и ушла.
Николай уверен, что Валерия до сих пор не вышла из леса сама, потому что прячется от людей.
— Наверняка она получила сильную контузию, и что-то у неё перемкнуло в голове, — рассуждает он. — Тем более, город полыхал, был ещё прилёт. У неё и так смешанные чувства, а тут всё горит и дымит. Травма головы — вещь неизведанная.
Поиски осложняются и дождями — они размывают следы, а передвигаться по лесу становится труднее.
— Нас не 300—400 человек, чтобы каждый шёл друг от друга на три-пять метров, — продолжает Николай. — Само собой, мы больше растягиваемся. А она [Лера] затихла, села в кустах — и её уже не видно.
Сейчас в поисках участвует полсотни человек. Кроме них, многие сбрасываются деньгами на одежду, еду и оборудование. За прошедшие две недели поисковики обзавелись тепловизорами, рациями, фонарями, фотоловушками. Сдаваться никто не намерен, говорит Назаренко: работа идёт круглосуточно.
— Даже если шли дожди, мы лезли в горы. Спасибо местным ребятам на «джипах», «уазиках» — они поднимали нас поближе к горам, чтобы нам было легче идти. Столько «резины» порвали в горах, столько машин ушатали! Но ничего, они говорили: «Неважно, машина — железо, главное человека спасти», — восхищается Николай.
30 апреля Назаренко сообщил, что к поиску Валерии Боковой присоединились краевой уголовный розыск, следственный комитет и сотрудники МВД города Туапсе и Туапсинского района.
Это означает, что как минимум на время Валерию Бокову официально «выписали» из погибших.
«Тут всё надо мыть»
«Щелк! Щелк!» — пожилой мужчина обрезает секатором разросшиеся ветки бересклета. Зелёные, сочные листья глянцевито блестят.
Закончив обрезку, мужчина оглядывает руки — и они все чёрные.
Присмотревшись, я замечаю на листьях россыпь мелких масляных пятен. После «нефтяного» дождя в Туапсе прошли уже несколько обычных — но листья до сих пор грязные.
— Сами растения, может, и не погибнут — но урожая [плодов и ягод в округе] точно не будет, — уверен мужчина.
Такие же «крапинки» встречаются в городе везде — на поручнях, заборах, стенах домов, фонарях. Дотронешься — и потом не отмыться.
…Из-за ограды настороженно выглядывает черно-белый кот. Вернее, черно-белым он был до пожаров – сейчас его грудка и лапы грязно серые. Помыть кота, похоже, некому — зооволонтеры здесь не ходят, а хозяевам не до того — они оттирают дома и дворы. Их коттеджи стоят совсем недалеко от поврежденного терминала. Пламя пожара здесь было таким сильным, что на нескольких домах оплавился сайдинг.
Но в подробности жители не вдаются.
— Всё помним, всё видели, всё знаем — но никому не расскажем, — разводит руками женщина. — Не до того. Занимаемся уборкой в «состоянии нестояния». Всё надо мыть, чтобы тут жить.
— Дыма было очень много, но он весь уходил вверх, — жительница соседнего дома, Анжела, всё же соглашается поговорить. — Мы не выходили [наружу], сидели, закрыв окна. Было очень страшно! Утром нас эвакуировали — несколько дней мы были в отъезде. Вернулись — ходили в масках, пили энтеросгель. На улицу выходим только по необходимости — в основном дома, дома…
Как и везде, скамейка, стол и другие поверхности в её дворе покрыты масляными «точками». За чистку Анжела ещё не бралась — не знает, чем мыть. Но делать это надо скорее: во двор просится гулять её маленький внук. Траву, правда, не ототрёшь, сетует женщина — а ведь внук туда обязательно полезет.
А ещё она переживает из-за любимого огорода. Земля в нём теперь пропитана нефтью, и сажать ничего нельзя. Аккуратные грядки пустуют.
Анжела признаётся, что хотела бы уехать из этого района — хотя прожила тут больше тридцати лет.
— Все хотят уехать, — смеётся она. — Мы устали уже от всего — и боимся дальнейших действий. Если опять взорвётся, всем будет мало места.
… В очередной раз «взорвалось» уже 28 апреля.
