«Если знаешь, что грядет тоталитаризм, потерять последний шанс что-то сказать — глупо»
Как белгородский правозащитник помогает людям отбиваться от военкоматов, а сам при этом живет в ожидании уголовного дела и зарабатывает в пиццерии
В июне 2022 года белгородец Илья Костюков вышел на свой первый пикет. Не против войны и не за мир, а за троллейбусы. Он стоял в центре города с плакатом «На тюльпанчики деньги есть, а на троллейбус нет?».
За этим последовала еще одна акция, Илья стоял с транспарантом «Жизни троллейбусов важны». На активиста составили протокол — якобы за «проведение массового мероприятия»: во время пикета к нему подошел незнакомец и попросил с ним сфотографироваться. Суд в итоге решил Костюкова не штрафовать, однако он потерял работу и был вынужден отчислиться из колледжа.
За годы войны человек, начинавший с защиты троллейбусов, стал одним из немногих юристов, которые помогают политзаключенным, а также призывникам, срочникам и военным. Еще он планирует идти на выборы в Госдуму от партии «Яблоко». Называет это своим финальным аккордом и объясняет: «Мы можем выйти и высказаться — вдруг это возьмет за душу и что-то случится?»
Его история — в публикации «Поля зрения».
«Дурак двадцатилетний»
О российской политике Костюков начал задумываться еще в 7–8 классе — когда в 2014 году, после аннексии Крыма, зазвучали лозунги вроде «Крым наш», появилась юнармия и началось «овоенивание в школах».
— Почему-то я с детства считал, что это плохо, и негативно высказывался о присоединении Крыма. Еще начал смотреть видео на Ютубе — про митинги на Болотной площади, про «рязанский сахар» i (В сентябре 1999 года, после серии взрывов домов в Буйнакске, Москве и Волгодонске, жильцы дома в Рязани заметили подозрительных людей, заносивших мешки в подвал; милиция нашла мешки и устройство, похожее на взрыватель. Позже глава ФСБ Николай Патрушев заявил, что это были учения, а в мешках был сахар — отсюда и выражение. Вокруг этой истории до сих пор много споров. Официальная версия: это были антитеррористические учения ФСБ. Критики и сторонники альтернативных версий считают рязанский эпизод подозрительным и связывают его с вопросами о том, кто именно стоял за взрывами домов) и так далее. И еще тогда я понимал — сколько можно? Я родился при одном президенте — и он до сих пор, — объясняет Илья.
Повлияли и друзья, с которыми он обсуждал российскую политику. Один из них предложил пойти наблюдателем на выборах в Белгородскую облдуму в сентябре 2020 года — «посидеть на участке за три тысячи рублей». Илью впечатлило то, что он увидел.
— Почему-то мы всегда приезжали через час-полтора после открытия участка i (в 2020 году выборы шли три дня — 11, 12 и 13 сентября; закон о возможности голосовать несколько дней подряд был подписан 31 июля 2020 года) . Может, партия, от которой мы наблюдали, содействовала, а может, там просто были глупые люди. На участке утром в урне для голосования уже лежала аккуратненькая стопочка листов, на вид 50–100 штук. То, как фальсифицировали выборы, меня сильно разозлило и впечатлило. Я понял, что без меня точно ничего не получится, — с долей иронии говорит Илья.
Война в Украине лишила его многих единомышленников — они эмигрировали из России — и внесла раскол в отношения с родными.
— Я сразу встал в оппозицию, они это плохо восприняли, они [всегда] были абсолютно пропутинские. Мы долго и упорно — года два, наверное — постоянно спорили на этот счет. Я говорил им, что это надолго, что всем будет плохо. Мне никто не верил — мол, что нам этот дурак двадцатилетний втирает, — рассказывает Илья.
Первым актом протеста, на который решился Костюков, стала кампания по спасению белгородских троллейбусов. Они должны были исчезнуть с 1 июля 2022 года — их содержание оказалось слишком дорогим для городских властей. 5 июня Илья вышел на свой первый пикет, затем — на еще один. После второго получил протокол за «проведение массового мероприятия». Суд, правда, в итоге не нашел признаков массового мероприятия и решил не наказывать Костюкова, однако Илья потерял работу.
— Я работал барменом, и местные белгородские пропагандисты тогда написали про меня. До начальницы это как-то дошло, и она меня уволила. Мне не назвали причину, но ее сказали администратору, он передал, — вспоминает Илья.
Также ему пришлось отчислиться из колледжа, где он учился на юриста. Со слов Ильи, его комнату в общежитии осмотрели без его ведома, а несколько людей сообщили, что им «дали указание следить» за Костюковым. Потом Илью вызвали «на беседу» в центр безопасности НИУ «БелГУ». На месте были сотрудник центра и один из известных в городе «эшников» i (сотрудник центра «Э» — управления по противодействию экстремизму Министерства внутренних дел РФ) . Илье, с его слов, сказали прямо, что «доучиться до диплома он не сможет». Он не стал дожидаться последствий и забрал документы. Заканчивал образование в Московском международном колледже, жить при этом продолжал в Белгороде.
Вероятно, публичное осуждение войны также повлияло на его отчисление и увольнение.
«Многие избегали политических, не хотели вляпываться»
В это же время, в 2022 году, Илья начал заниматься правозащитой. Вместе с белгородским юристом Евгением Соколовым i (известный белгородский правозащитник, защищал политзаключенных, также помогал находить украинцев, похищенных российскими спецслужбами; в 2025 году скончался в реанимации, куда попал после операции, ему было 64 года) он защищал белгородцев, которых привлекали по политическим статьям.
С Соколовым Илья познакомился, когда искал юриста, который помог бы ему в суде по второму троллейбусному пикету: знакомая рассказала про адвоката, который защищает белгородских политиков и активистов бесплатно.
— Я ему чем-то понравился, не знаю, чем, и он решил меня взять в напарники. На самом деле, Евгений «построил» меня как юриста и правозащитника, — считает Илья.
На протяжении нескольких лет Соколов и Костюков были одними из немногих юристов, готовых браться за политические дела — и, возможно, единственными юристами в регионе, которые помогали бесплатно.
— Многие юристы и адвокаты избегали политических, не хотели вляпываться. Мне известен только еще один юрист в регионе, который помогал политическим не просто чтобы деньги получить, а из своих внутренних побуждений, — говорит Илья.
Одним из первых совместных дел Ильи и Евгения стало дело Алены Егоровой и Надежды Россинской. Девушки в сине-желтой одежде раздавали цветы на городской площади. Обеим присудили штраф. Егорову затем оправдали в кассационной инстанции. Надежда решение не обжаловала. Через несколько лет ее осудят уже по другой статье — за госизмену — и отправят в колонию на 22 года i (Надежду Россинскую (Надин Гейслер) признали виновной в государственной измене, содействии террористической деятельности и призывах к действиям, направленным против безопасности государства. Волонтерку, которая помогала украинцам, пострадавшим из-за войны, обвинили в том, что она жертвовала деньги Азову и выкладывала «антироссийские» посты в соцсетях. Защищают ее сейчас адвокат Евгений Рудычев и адвокат по назначению Антон Присный) .
Затем Костюков и Соколов взялись за дело белгородского студента Вадима Бурлакова, который в октябре 2022 года вышел на городскую площадь с плакатом «Свободу и победу Украине. Нет могилизации». На сей раз «отбить» не удалось — парня признали виновным, суд оштрафовал его на 30 тысяч рублей за «дискредитацию» армии.
Потом адвокаты защищали белгородца Андрея Калашникова, которого также обвиняли в дискредитации. Он вышел на площадь с плакатом: «Обними, если ты за мир». Целых три заседания суд разбирался, есть ли состав преступления в призыве к «обнимашкам». В итоге признал Калашникова виновным и оштрафовал на 40 тысяч рублей. Позже мужчина покинул страну, опасаясь политического преследования.
«Ни один юрист не вытащит тебя с фронта»
С сентября 2022 года, когда началась мобилизация, Костюков и Соколов стали помогать тем, кто пытался избежать отправки на войну. Это получалось до 2024 года.
— Потом как будто обрубило. Стало нереально помогать в увольнении по здоровью — а больных было много. И больных не просто, а почти инвалидов, с ПТСР [которые оставались в зоне боевых действий, но хотели уволиться], — объясняет Илья. — Что парадоксально: военные возводятся у нас в какой-то нереальный статус, но при этом у них идет поражение в правах гораздо сильнее, чем у нас всех.
«Блок», говорит Костюков, начинается уже на уровне военных врачей. Он рассказывает случай из практики: в заключении УЗИ его клиента была указана киста, однако военный врач поставил вывод под сомнение. Пришлось обращаться за повторным заключением в гражданскую больницу, потом — в частную клинику за независимой экспертизой. Затем вернулись в ту же ВВК с новыми документами, но вердикт остался неизменным: «У вас ничего нет» i (заявление военнослужащего по делу есть в распоряжении редакции) .
— Можно в суд пойти, но толку мало — суд пошлет подальше либо скажет: «Да, разберитесь» — а врачи опять ничего не увидят. Получается замкнутый круг, — рассуждает Илья.
С похожими трудностями сталкиваются и призывники: врачи как государственных, так и частных клиник стремятся преуменьшить их проблемы со здоровьем, уверен Костюков. Он рассказывает, как уже год пытается помочь призывнику избежать срочной службы и получить категорию «В» i (категория «В» означает «ограниченно годен к военной службе»; А — годен, Б — годен с незначительными ограничениями, В — ограниченно годен, Г — временно не годен, Д — не годен) .
— У него хронические проблемы с позвоночником. Даже если их лечить, они не вылечатся. Но от похода к походу по врачам он становится только здоровее. Когда мы начинали собирать документы, у него была категория «В», а сейчас, если верить медицинским заключениям, у него уже категория «Б». Чудо, не иначе! Пришлось подавать жалобу в Минздрав i (заявление адвоката и призывника в Минздрав есть в распоряжении редакции) , страховую. После этого все перепроверили и выставили ему диагнозы, которые у него есть. В общем, процесс пошел, — говорит Илья.
Вторая проблема — сложности с тем, чтобы попасть на альтернативную гражданскую службу (АГС) вместо срочной. Костюков организовал проект «Служба выбора». Читает лекции — например, об изменениях правил призыва, а в телеграм-канале рассказывает, как попасть на АГС, приводит успешные кейсы. Говорит, что их становится все меньше: «Наш президент с каждым годом наращивает требования по призывникам».
Сейчас Илья помогает призывнику, которому удалось через суд отменить отказ в прохождении альтернативной гражданской службы. Свое решение комиссия мотивировала тем, что молодой человек не представил «достаточных доказательств», подтверждающих его «глубокие убеждения, связанные с нежеланием брать в руки оружие, несогласием подчиняться армейским приказам». При этом в заключение, утверждает юрист, «внаглую» вписали документы, которые молодой человек не прикладывал, а бумаги, которые были необходимы и которые были приложены, в комиссии не учли i (документы по этому делу есть в распоряжении редакции) .
— Еще и член комиссии подписывал документы, не присутствуя на призывной комиссии i (когда призывник пришел на комиссию, в помещении находилась только одна женщина, остальные были мужчинами, однако в решении, полученном на руки, стоят подписи двух женщин) , что вообще фантастика. На удивление, военный комиссариат не подсуетился и не позамазывал все свои огрехи, и в суде дело разлетелось на мелкие осколки. Сейчас ждем, когда решение вступит в законную силу, и у призывника будет следующий заход в военкомат. Исходя из практики: ему, скорее всего, одобрят АГС, — заключает Илья.
Правозащитник убежден, что сегодня призывники должны всеми способами стараться избежать срочной службы: в частях на них давят — «и хорошо, если только психологически» — и могут принудить подписать контракт.
— Все это сопровождается враньем с три короба про то, что они будут дроноводами в тылах, что на фронте они никому не нужны, что они полгода там отслужат, и их отпустят домой… Пошел пятый год войны, а люди все равно ведутся. Потом в адской трясучке через мам, пап, братьев и сестер пытаются связаться с юристами, чтобы их вытащили. А их уже не вытащить. Я могу приложить все усилия, разбить голову об стену, но просто не смогу этого сделать — и никто не сможет. Если нет каких-то коррупционных схем, ни один юрист, ни один адвокат, ни за какие миллионы не вытащит тебя с фронта, — объясняет правозащитник.
При этом, по словам Ильи, призывники в целом редко пытаются защищать свои права. Большинство «старается отсидеться» или все же идет служить. На это, говорит Костюков, влияет и промывка мозгов пропагандой, и страх, и незнание своих прав, и непонимание того, что может ждать на срочной службе.
«Может, и тут как-нибудь переможется?»
В 2023 году Илья решил участвовать в выборах в Горсовет. Подписи собрать получилось — через поквартирную агитацию и общение на улице. Но их не приняли: Костюков вел кампанию на личные деньги, с помощью нескольких друзей, и по неопытности совершил ошибку.
— Мы ориентировались на границы участков, которые были [указаны] на странице местного избиркома. Их изменили решением горсовета, но данные на сайте не обновили. Так что мы опирались на старые границы участков и подписи собрали аж в трех разных округах, — рассказывает Илья.
После этой неудачи Костюков начал проводить закрытые вечера писем политзаключенным.
Несколько вечеров удалось организовать онлайн, 17 февраля 2024 года Илья решил попробовать провести офлайн-встречу в белгородском офисе «Яблока». Накануне рассказал о вечере в своем телеграм-канале, об этом также написали некоторые белгородские СМИ. А потом стало известно о том, что в поселке Харп Ямало-Ненецкого автономного округа умер Алексей Навальный.
Организаторы решили вечер писем не отменять, об этом также сообщили в телеграм-канале. После этого, рассказывает Илья, «за ним начали охотиться полицейские»: пришли домой, стучали в дверь. Костюков не открыл. Позже Соколову удалось вывезти коллегу на машине. Затем выяснилось, что полицейские лишь хотели выписать Костюкову предупреждение о недопустимости проведения массовых мероприятий.
Илья «на всякий случай» поехал в офис, где планировалась встреча, и обнаружил: весь этаж перекрыт, на двери висит объявление о том, что проводятся работы с электрощитком. Отпереть замок Костюков не смог — судя по всему, с другой стороны в скважину был вставлен ключ:
— Это был выходной, но все-таки. Из-за нас перекрыли где-то 30 кабинетов.
Вечер был сорван, пришлось проводить его онлайн.
— То, что я до сих пор не сел, считаю достижением. Но я стал каждый день просыпаться от мысли, что меня накроют, — признается Илья. — Когда уже возбудят уголовное дело? Сколько можно тянуть? Лучше сидеть, чем жить в страхе. С 2022 года это все постоянно давит на меня, еще и война давит и давит. Нервы оголены донельзя.
Уезжать из России и Белгородской области он не планирует. Объясняет: есть обязательства — и перед людьми, чьи дела он ведет («Если уеду, то подставлю их»), и перед родными («У меня есть обязанности ребенка — поддерживать родителей, дохаживать, оставаться рядом»).
Еще есть любовь — к родному городу. Илья называет ее «ненормальной, необъяснимой и сумасшедшей»:
— Я типа супербелгородец. Практически не выезжаю из региона, постоянно здесь нахожусь, при мысли об эмиграции мне страшно, не хочется, думаешь: может, и тут как-нибудь переможется?
Он часто вспоминает, какой родной город был до войны, и размышляет, какой могла бы быть жизнь сейчас, если бы не военные действия:
— Это был тихий, мирный городок, просто разворованный вдоль и поперек. Сейчас регион убивает война. До Мариуполя нам, конечно, далеко, она убивает его в первую очередь с экономической точки зрения: поврежденное имущество не восстанавливается, началась жопа с дорогами, в целом идет превращение Белгорода во фронтовой город.
Читайте также: Уральский фронт. Как люди пытаются сохранить ощущение нормальности, когда война проникает даже в глубокий тыл.
«Пока на гречку хватает»
Сейчас Илья снова вернулся к работе с военными. Его просят помочь с поиском пропавших без вести или с признанием пропавших погибшими. По-прежнему есть запросы по поводу увольнения по состоянию здоровья и в целом по увольнениям — от людей, которые больше не хотят воевать. Но основной запрос — решить проблему с той или иной выплатой.
— Человек, который подписал контракт, — идейный или тот, кто пошел за деньгами, — прежде всего человек, — отвечает Илья на вопрос о том, зачем он этим занимается. — Он верил кому-то: президенту, телевизору. И после участия в войне у него происходит слом. Если ко мне пришел тот, кто участвовал в этом всем, но осознал, что это такое [было], хочет уйти или получить побольше денег с Минобороны — почему бы не помочь?
Последние годы работа юриста практически не приносила Илье денег, поэтому больше трех лет он простоял на кассе «Додо-Пиццы», совмещая это с юридическими услугами, судебными процессами и учебой. В марте этого года из пиццерии уволился. Теперь о своем заработке говорит так: «Пока на гречку хватает». Чтобы хорошо получать, занимаясь военным правом, придется обманывать людей и браться за заведомо бесперспективные дела, а Илья к этому не готов.
— Всегда можно на консультации сказать: «Вариантов мало, но я могу взяться». Вероятность того, что человек согласится, есть. Конечно, я думал об этом, но несерьезно. Я так не могу. Я не берусь за такие дела и честно говорю: «Вы еще к кому-нибудь придете, вам там будут лапшу на уши вешать. Лучше никому не отдавайте свои деньги».
Еще Илья снова планирует участвовать в выборах в Государственную думу. Будет баллотироваться от партии «Яблоко». В политическую деятельность он возвращается после двухлетней паузы: смерть Навального в свое время воспринял как «символический знак» и с того момента «не отсвечивал».
Читайте также. И вас «отрегулируют». Почему в регионах плотно взялись за «системную оппозицию»
«Супербелгородец» прекрасно понимает, что выборы, скорей всего, проиграет, но не хочет отказываться от «последнего шанса».
— То, что мне давало счастье и радость, помимо юриспруденции, — это политика. В Белгороде есть много вопросов, которые особенно обострились в последние годы. И жители, даже некогда лояльные, уже доходят до точки кипения, — объясняет Илья. — Выборы в Госдуму будут, наверное, моим финальным аккордом. Мы можем выйти и высказаться — вдруг это возьмет за душу и что-то случится? Если знаешь, что грядет тоталитаризм, потерять последний шанс что-то сказать — глупо.
