«Ощущение, что ты один»
Жительница Туапсе почти полгода не может добиться от властей ремонта квартиры, сгоревшей после удара украинского дрона
После серии ударов по топливным объектам в Туапсе некоторые жители города потеряли свое жилье. Власти обещают восстановить его — но как показывает опыт туапсинки Евгении Третьяковой, это может затянуться надолго. Женщина лишилась квартиры еще в прошлом году: в ночь на 25 ноября украинский дрон влетел прямо в ее кухню. Спустя полгода Третьякова все еще снимает жилье, а в многоэтажке, где она жила, до сих пор не отремонтировали даже крышу. Каждый месяц, 25 числа, Евгения записывает видеообращение к властям – в интервью «Полю зрения» она рассказала, почему уже сама не верит им, и какие меры могли бы помочь в решении подобных проблем.
— Вы ведете телеграм-канал. Сейчас в нем чаще говорится о вашей проблеме с жильем, но до «прилета» он был посвящен сортировке мусора. Расскажите, почему вас это интересует?
— По первому образованию я юрист, после университета полтора года стажировалась в США, была помощником адвоката в Вашингтоне. В 2002 году я вернулась и устроилась в администрацию края, в департамент по курортам и туризму. Работала ведущим специалистом, в мои обязанности входило сопровождать [различные] делегации, в том числе за рубеж. Тогда была задача активно развивать курорты Краснодарского края.
В 2006 году губернатор Александр Ткачёв объявил конкурс грантов для обучения в швейцарской школе Ле Рош (один из мировых лидеров в подготовке специалистов в сфере туризма, гостиничного бизнеса и ресторанного дела — прим. «Поле зрения»). Я ни на что не рассчитывала, думала, в таких конкурсах всё уже срежиссировано, но моя начальница посоветовала: «Иди, пробуй». И я неожиданно выиграла грант. Подписала с администрацией края договор, что после окончания обучения я должна отработать на развитие курортов Кубани три года. И следующие полтора года я провела в Швейцарии, недалеко от [горнолыжного курорта] Кран-Монтана. Природа там очень похожа на нашу, только инфраструктура сильно отличается. Отучилась, приехала — и мне отказали [в приёме на работу в департаменте]. За прошедшее время всё уже поменялось.
Со временем я поняла, что не хочу возвращаться в юриспруденцию, и занялась языками. В 2020 году я открыла свою школу английского, и мне это очень нравится.
— А как вы пришли к экологической повестке?
— Ещё в 2010 году в Туапсе были протесты против строительства ТБТ — терминала по перевалке минеральных удобрений. Людям не нравилось, что в центре города [появится] такая махина. Начались протестные движения, митинги проходили… Я тоже не осталась в стороне.
Сейчас, когда мне уже 45 лет, хочется ещё что-то сделать для города. Чтобы вокруг было пространство, удобное для жизни. У нас ведь такой благодатный край! Всё цветёт и пахнет, и угробить это — надо очень сильно постараться.
Я жила за границей, видела, как там происходит сортировка отходов. И я предложила нашей администрации тоже заняться раздельным сбором. Не так, как сейчас, когда волонтёры точечно это делают, а организованно. Начать с муниципальных учреждений — их большой плюс в том, что там есть дисциплина: скажут разделять, значит, будут. Я предлагала начать с муниципальных детсадов, школ. Если делать всё организованно, то когда мы сдадим [эти отходы], может получиться неплохая выручка. И на неё можно благоустраивать территорию — такой вот замкнутый цикл.
— А куда потом девается всё, что собрали?
— Сейчас такое сырьё покупают [переработчики]. Когда вы сортируете бумагу, пластик, стекло, и оно у вас лежит отдельно, это стоит хороших денег. А если есть объёмы, то ещё дороже. Я уже провела предварительные переговоры [с потенциальными покупателями], есть бизнес-план. Это социальный проект, но по бизнес-модели. Потому что администрация постоянно говорит: «Нет денег, нет денег». Почему бы тогда их не брать буквально из мусора? У нас есть много муниципальных помещений, которые никак не используются. Наполняем их — сдаём [отходы] — получаем деньги — благоустраиваем территории. За это у меня душа сильно болела, но меня [власти] поначалу не слышали.
А потом стали прислушиваться. Мне удалось собрать рабочую группу из сотрудников администрации [Туапсинского муниципального округа], уже были какие-то результаты — договорились, что дадут помещение под склад. Я была готова ездить, разговаривать с теми же школами… И тут случился этот удар 25 ноября.
— Расскажите, как всё было? Вы ведь находились дома в этот момент?
— Да. Мы с 13-летней дочерью были на одной стороне, а беспилотник ударил в другую, в кухню.
Я купила эту квартиру накануне, в сентябре — на последнем мансардном этаже [8-этажного дома]. Оформила её на ребёнка, сделку сопровождала опека. Квартира стоила около 12 млн, там 100 квадратных метров, и это хорошая цена для такого дома. [Чтобы накопить денег], я продала земельный участок, который мне достался по наследству, и прежнее жильё. Нам с дочерью было очень хорошо в новой квартире. Я её прямо полюбила. Мы начали покупать туда мебель: когда всё случилось, на следующий день мне привезли диван. И дрова для камина…
Ночью 25 ноября я почти спала, но сквозь сон слышала, как летали беспилотники. Я ещё подумала: «Как-то их многовато». И тут я вдруг слышу удар, подскакиваю — и на мою кровать падает люстра. И я вижу, как на другой стороне квартиры полыхает. Всё мгновенно стало наполняться дымом, сыпались стёкла. Я бросилась к дочери, выдернула её [из сна]. Она очень испугалась, но я дала ей нашу собаку Майю, чтобы переключить внимание: «Держи, ты за неё ответственна».
Хотела ещё забрать документы в другой комнате, но поняла, что уже не дойду туда. И мы с дочерью выскочили к двери — а она не открывалась. Как мне потом объяснили, от удара [взрывной волны] перекосило дверной проём. И тут у меня началась паника. Ещё и ребёнок кричит от страха… Я дала себе минуту: «Если в течение неё не открываю, то лезем на крышу». У нас был на неё выход. Я прямо хорошо так помолилась, говорю: «Боженька, ну ещё же не время!». И дверь открылась. Сейчас с улыбкой это вспоминаешь, но такой паники, как в тот момент, я не проживала никогда. Что-то на грани отчаяния.
Мы выбежали из квартиры на «автомате», спускаемся — и только на середине пути я поняла, что мы же тут не одни. Надо людям стучать! Но они уже, слава богу, сами стали выходить. Спустившись, мы посидели на станции «скорой помощи», которая стоит напротив дома, и я позвонила друзьям. Они забрали нас к себе. Мы находились в шоковом состоянии, я не могла заснуть ещё несколько дней.
— Что было потом?
— Часов в 10 утра я вернулась к дому, пройтись по руинам. К обеду всё уже потушили, и мы поднялись в квартиру. Там было очень печально — всё в копоти, в воде… И огромная дыра на кухне, [открывшая] панорамный вид на горы.
— Получается, вы лишились всего?
— Да, жильё, мебель [всё пропало]. Сохранилась часть одежды и документов, их засыпало обвалившимся потолком. Больше ничего не осталось. Я стала обращаться в разные службы — и сложилось ощущение, что ты один. Я не говорю про [обычных] людей, их эмоциональную поддержку я ощущала со всех сторон. Но что дальше? Идёшь в одну службу: «Мы не знаем, идите туда, попробуйте то». Идёшь в другую — то же самое.
Нет алгоритмов: человек в беде, и он не понимает, что ему делать — как восстанавливать имущество, куда обращаться, какие документы нести. Мало того, что ты в стрессе, тебе ещё нужно иметь железные нервы, чтоб всё это пройти.
— С момента удара прошло уже больше пяти месяцев. Вы получили какие-то компенсации? Что вам обещали власти?
— [Специалисты управления по делам] ГО и ЧС приехали на следующий день, посмотрели на всё. Выплаты [озвучили] такие: если полностью утрачено имущество, то 156 тысяч рублей на человека, нас с дочерью двое — значит, 312 тыс. Если частично утрачено — делите пополам, около 70 тысяч. И ещё одна выплата, 15 с лишним тысяч. Но мне за пять месяцев выплатили только [какие-то] 72 тысячи из социального отдела администрации округа. После Нового года.
26 ноября, на следующий день после удара, я записала в своем телеграм-канале пост. Меня возмутило, что в официальном паблике главы [Туапсинского муниципального округа Сергея Бойко] было сказано, что от удара только повреждена крыша, и что это были обломки беспилотника. Он целиком влетел, целый самолетик влетел в мою кухню! И я лишилась квартиры. Я написала, как все произошло.
Вечером того же дня ко мне в [сгоревшую] квартиру приехал глава Сергей Бойко, мы с ним поднялись, он всё осмотрел. Выразил мне сочувствие — я прямо увидела ужас в его глазах. И он пригласил меня на заседание комиссии на следующий день. Сказал: «Будем думать, что делать».
На этой комиссии он озвучил смету на ремонт крыши — 30 млн рублей. Сказал: «Если мы будем просить у Москвы, то это на несколько месяцев растянется, нам надо быстро». В общем, проявлял заботу.
Я спросила его при людях — на что я могу рассчитывать? И он ответил, что можете рассчитывать на восстановление квартиры до состояния чистовой отделки. Ну, то есть всё, кроме мебели и обоев. Меня это очень устроило. И даже как-то стало легче. Я поверила.
А потом пошёл день за днём… И я смотрю, всё становится тише, тише, и администрация перестаёт выходить на связь. Тема замыливается. И я села и трезво подумала: а по сути дела, кому я верю? У нас в округе всё запущено. Очень много громких обещаний по поводу развития, благоустройства, а по факту ничего не происходит. И я поняла, что с моей квартирой будет то же самое.
У меня прямо накипело, и 8 декабря я записала ему [Бойко] видео. И там сказала ему, что вы превратили округ в помойку. Что все ваши громкие слова — это скорее всего пустой звук. Видео стало резонансным, и не только потому, что люди мне сочувствовали. А потому, что у всех наболело. Я получила много откликов от туапсинцев. После этого, 19 декабря, подключилась прокуратура, они написали главе представление: «Примите меры». После этого власти как-то зашевелились, стали разрабатывать проектно-сметную документацию на восстановление крыши дома. Потом были праздники, и только пятого февраля они заключили контракт на сумму 24,6 млн рублей.
Срок его исполнения — 16 мая, но я уверена, что они не успеют. Там конь не валялся: на крыше только убрали мусор и заменили швеллеры. До сих пор висит плёнка [вместо кровли]. При этом оказалось, что контракт на 24,6 млн — это только ремонт крыши (кровля, окна, перегородки), без учёта моей квартиры. Её в контракте просто нет. Стяжки полов, коммуникаций, сантехники — ничего. Ну, то есть базовых вещей, чтобы можно было въехать и жить — и того, о чём мы говорили с главой. Я обращалась к сотрудникам администрации, они отвечают: «Это он [Бойко] вам обещал, разговаривайте с ним».
— А вы пытались узнать у главы, что происходит?
— Больше месяца назад я написала ему письмо, напомнила, что квартира на праве собственности принадлежит ребёнку. Опека проводила эту сделку, а теперь молчит, когда квартиры нет. И задала вопрос — вы будете восстанавливать квартиру? Если да, то когда?
По закону власти обязаны ответить на обращение в течение 30 дней. Ровно через месяц я получаю ответ: «Ваше обращение рассмотрено, для разрешения вопроса предлагаем принять участие в рабочей встрече с главой. О дате и месте сообщим дополнительно». Это был такой откровенный плевок в лицо! Вы за месяц даже не придумали, когда можно встретиться? Я написала опять в прокуратуру… И опять записала видеообращение к Бойко, я делаю это каждое 25-е число.
— А где вы сейчас живёте?
— Снимаю квартиру, дочку отвезла к бабушке.
— Какие у вас были мысли, когда летали беспилотники? Вам было страшно?
— Я никогда не собирала «тревожный чемоданчик», хотя сейчас понимаю, что надо было. Всегда же думаешь: «Этого со мной не случится». Мы все тут живём на авось: «Ничего не произойдёт, нас защитят».
— Сейчас мироощущение меняется?
— Страха стало больше — и [появилось] ощущение незащищённости, абсолютной. Мы видим, что властям глубоко плевать. Нет никакой заботы о населении. Какая-то она совершенно апатичная, ленивая наша власть — я говорю про местную.
— А что, на ваш взгляд, должны были делать чиновники? Как выстраивать работу?
— Ну, в моменты ЧС у них есть инструкции. Вопрос в том, что надо работать до ЧС. Во-первых, подготовить убежища. У нас город небольшой, 60 тысяч населения — можно собрать все управляющие компании, объездить дома, посмотреть, какие есть возможности. Наверняка в каждом доме есть подвал, который можно оборудовать — чтобы была вода, еда. Раздать инструкции, как действовать.
Ещё такая есть мысль. [После недавних атак многие] люди остались без жилья — а компенсации очень маленькие. И даже само законодательство не даёт возможности полного восстановления. А почему сюда вообще целятся? Потому что есть порт, нефтебаза и т. д. Они являются целью. И я думаю, что с этими предприятиями нужно договариваться — пусть они создают какие-то резервные фонды. Чтобы потом полноценно компенсировать людям [потери]. Ведь из-за них, по сути, люди находятся в зоне риска. Я думаю, это решаемо — было бы желание. Тем более такие деньги были бы более быстрыми. Бюджетные деньги очень медленные.
— Вы много критикуете главу Туапсинского округа. Какие основные проблемы Туапсе можно назвать прямо сейчас?
— Ну, с безопасностью, я надеюсь, это всё-таки временная проблема. А другие… Это мусор — точнее, отсутствие модели грамотного управления отходами. Бродячие собаки: в цивильном обществе, в центре города, их быть не должно. Отсутствие дорог. ЖКХ: коммунальные аварии у нас происходят постоянно. Я считаю, что всё должно начинаться с чистоты. Когда у тебя всё запущено, то нет сил и желания что-то делать. А начинаешь благоустраивать — и появляется пространство для жизни, для отдыха. В этих условиях и человек, и бизнес будет развиваться. Везде должно быть пространство, комфортное для жизни. Не зря же меня в Швейцарию отправили, мне там понравилось…
— Вижу, как вас там «поломало».
— Меня поломало, когда я вернулась.
— Как ваша дочь восприняла произошедшее? Как она сейчас?
— Тяжело. До сих пор работает с психологами, не отошла ещё — у неё панические атаки.
— А как вы ребёнку объясняете происходящее?
— Мы не говорим на эту тему. Она начинает эмоционально закипать, поэтому я стараюсь говорить с ней о чём-то более приятном.
— Вы говорите, что до 16 мая крышу, скорее всего, не починят. Что будете делать, если это случится?
— У меня будет ещё один веский повод — обложу их жалобами: прокуратура, Следственный комитет, уполномоченный по правам ребёнка…
— Что вы посоветуете делать людям, которые тоже потеряли своё жильё? На основании вашего опыта?
— Слушайте, я бы хотела не к людям обратиться, а к властям. Потому что [после апрельских атак на Туапсе] опять всё будет точечно, а нам нужна система. Мне хочется, чтобы местная власть поменяла своё отношение [к людям]. Я вот смотрю — может, это у них из-за страха? Они боятся доложить, что у нас катастрофа (беседа состоялась до приезда губернатора Вениамина Кондратьева в Туапсе 28 апреля — прим. «Поле зрения»). Им же надо показать, что всё хорошо.
Этот страх надо убирать, если вы пришли заботиться о населении. Делайте всё по-честному, добросовестно. У нас дети подрастают, и они всё видят. У меня в школе учится около 80 человек, прекраснейшие дети. Я смотрю на них и думаю: «В какой момент они превратятся в нас, взрослых?». Они же всё впитывают, как губки! Если мы хотим детей чему-то научить, то должны сами это делать, а не просто говорить.
Возвращаясь к теме раздельного сбора отходов: у нас проводятся «экологические» уроки. Детям рассказывают о том, как нужно разделять отходы — причём рассказывают люди, которые этого НЕ ДЕЛАЮТ. А дети чувствуют ложь. Поэтому надо жить честно. Это не страшно и не стыдно, так и должно быть.
— Я думаю, любой вам скажет, что жить в России честно — это очень страшно.
— А я верю, что этот перелом всё равно произойдёт.
